— На обеде в день рождения!
Он вскочил с места и посмотрел на меня.
Густой румянец вдруг разлился по его поблекшему лицу, и он опять опустился на стул, как бы сознавая, что обнаружил слабость, которую ему хотелось бы скрыть.
Больно было видеть, как сознает он недостаток своей памяти и желает скрыть его от внимания своих друзей.
До сих пор он возбуждал во мне только сострадание.
Но слова, сказанные им сейчас, — хотя их было немного, — тотчас возбудили до крайности мое любопытство.
Обед в день рождения уже сделался событием прошлого, на которое я смотрел со странной смесью надежды и недоверия.
И вдруг оказалось, что об этом обеде мистер Канди должен сообщить что-то важное!
Я постарался снова помочь ему.
Но на этот раз причиною моего участия были мои собственные интересы, и они заставили меня чересчур поспешить к той цели, которую я имел в виду.
— Скоро уже минет год, — сказал я, — как мы сидели за этим приятным столом.
Не записано ли у вас — в дневнике или где-нибудь в другом месте — то, что вы хотели мне сказать?
Мистер Канди понял мой намек и дал мне понять, что считает его оскорбительным.
— Мне вовсе не нужно записывать, мистер Блэк, — сказал он довольно холодно.
— Я еще не так стар и на свою память, благодарение богу, еще могу положиться.
Бесполезно говорить, что я сделал вид, будто не понял, что он обиделся на меня.
— Хотел бы я сказать то же самое о своей памяти, — ответил я.
— Когда я стараюсь думать о вещах, случившихся год назад, я нахожу свои воспоминания далеко не совсем такими ясными, как мне бы хотелось.
Например, обед у леди Вериндер…
Мистер Канди опять развеселился, как только эти слова сорвались с моих губ.
— А! Обед, обед у леди Вериндер! — воскликнул он с еще большим жаром.
— Я должен рассказать вам кое-что об этом обеде.
Глаза его опять устремились на меня с вопросительным выражением, таким жалобным, таким пристальным, таким бессмысленным, что жалко было глядеть.
Очевидно, он мучительно и напрасно силился что-то припомнить.
— Обед был очень приятный, — вдруг заговорил он с таким видом, словно это именно и хотел сказать.
— Очень приятный обед, мистер Блэк, не правда ли?
Он кивнул головой, улыбнулся и как будто уверовал, бедняжка, что ему удалось этой находчивостью скрыть полную потерю памяти.
Это зрелище было столь прискорбно, что я тотчас же, — хотя и был живо заинтересован в том, чтобы он припомнил обстоятельства обеда, — переменил тему и заговорил о предметах местного интереса.
Тут он начал болтать довольно бегло.
Вздорные сплетни и ссоры в городе, случившиеся месяц тому назад, легко приходили ему на память.
Он болтал с говорливостью почти прежних времен, но были минуты, когда даже среди полного полета его красноречия он вдруг колебался, смотрел на меня с минуту с бессмысленной вопросительностью в глазах, преодолевал себя и опять продолжал.
Я терпеливо переносил эту муку (это, конечно, настоящая мука для космополита — слушать молчаливо и безропотно новости провинциального городка), покуда часы на камине не показали мне, что визит мой продолжается более чем полчаса.
Имея уже некоторое право считать свою жертву принесенной, я встал проститься.
Когда мы пожимали друг другу руки, мистер Канди сам заговорил опять об обеде в день рождения.
— Я так рад, что мы снова встретились, — сказал он.
— Я в самом деле собирался поговорить с вами, мистер Блэк.
Относительно обеда у леди Вериндер, — не так ли?
Приятнейший обед, действительно приятный обед, вы согласны со мной?
Я медленно спустился с лестницы, убедившись с горечью, что доктор действительно желал что-то сказать чрезвычайно важное для меня, но не в силах был сделать это.
Усилие вспомнить, что он желал мне что-то сказать, было, очевидно, единственным усилием, на которое была способна его ослабевшая память.
Когда я спустился с лестницы и повернул в переднюю, где-то в нижнем этаже дома тихо отворилась дверь и кроткий голос сказал позади меня:
— Боюсь, сэр, что вы нашли грустную перемену в мистере Канди.
Я обернулся и очутился лицом к лицу с Эзрой Дженнингсом.
Глава IX
Невозможно было оспаривать мнение Беттереджа о том, что наружность Эзры Дженнингса — с общепринятой точки зрения — говорила против него.
Его цыганский вид, поджарые щеки с торчащими скулами, необычные разноцветные волосы, странное противоречие между его лицом и фигурой, заставлявшее его казаться и старым, и молодым одновременно, — все это было более или менее рассчитано на то, чтоб создать неблагоприятное представление о нем у неискушенного человека.
И все же, чувствуя все это, нельзя было отрицать того, что Эзра Дженнингс какими-то непостижимыми путями возбуждал во мне симпатию, которой я не мог противостоять.
Хотя мой жизненный опыт советовал мне ответить ему насчет грустной перемены в мистере Канди, а потом продолжать идти своею дорогою, — интерес к Эзре Дженнингсу словно приковал меня к месту и доставил ему случай, — которого он, очевидно, искал, — поговорить со мною наедине о своем хозяине.
— Не по дороге ли нам, мистер Дженнингс? — спросил я, заметив у него в руке шляпу.
— Я иду навестить свою тетку, миссис Эбльуайт.