Эзра Дженнингс ответил, что идет в ту же сторону, к больному.
Начав разговор о болезни мистера Канди, Эзра Дженнингс, по-видимому, решил предоставить продолжать этот разговор мне.
Его молчание говорило ясно:
“Теперь очередь за вами”.
Я тоже имел свои причины вернуться к разговору о болезни доктора и охотно взял на себя ответственность заговорить первым.
— Судя по перемене, которую я в нем нахожу, — начал я, — болезнь мистера Канди была гораздо опаснее, чем я предполагал.
— Это почти чудо, что он перенес ее, — ответил Эзра Дженнингс.
— Бывают ли улучшения в его памяти по сравнению с тем, что я застал сегодня?
Он все заговаривал со мною о чем-то.
— Что случилось перед его болезнью? — договорил он вопросительно, заметив, что я остановился.
— Именно.
— Его память о событиях того времени ослабела безнадежно, — сказал Эзра Дженнингс.
— Даже досадно, что бедняга сохранил еще кое-какие жалкие ее остатки.
Смутно припоминая намерения, которые он имел перед болезнью, вещи, которые собирался сделать или сказать, он решительно не в состоянии вспомнить, в чем эти намерения заключались и что он должен был сказать или сделать.
Он мучительно сознает свой недостаток памяти и мучается, стараясь, как вы, вероятно, заметили, скрыть это от других.
Если б он поправился, совершенно забыв о прошлом, он был бы счастливее.
Мы все, может быть, чувствовали бы себя счастливее, — прибавил он с грустною улыбкою, — если б могли вполне забыть!
— В жизни каждого человека, — возразил я, — наверное, найдутся минуты, с воспоминанием о которых он не захочет расстаться.
— Надеюсь, что это можно сказать о большей части человечества, мистер Блэк.
Опасаюсь, однако, что это но будет справедливо в применении ко всем.
Есть ли у вас основание предполагать, что воспоминание, которое мистер Канди силился воскресить в своей памяти во время разговора с вами, имеет для вас серьезное значение?
Говоря это, он по собственному почину коснулся именно того, о чем я хотел с ним посоветоваться.
Интерес к этому странному человеку заставил меня под влиянием минутного впечатления дать ему случай разговориться со мною; умалчивая пока обо всем том, что я, со своей стороны, хотел сказать по поводу его патрона, я хотел прежде всего удостовериться, могу ли положиться на его скромность и деликатность.
Но и того немногого, что он сказал, было достаточно, чтобы убедить меня, что я имею дело с джентльменом.
В нем было то, что я попробую описать здесь как непринужденное самообладание, что не в одной только Англии, но во всех цивилизованных странах есть верный признак хорошего воспитания.
Какую бы цель им преследовал он своим последним вопросом, я был уверен, что могу ответить ему до некоторой степени откровенно.
— Думаю, что для меня крайне важно восстановить обстоятельства, которые мистер Канди не в силах припомнить сам, — сказал я.
— Не можете ли вы указать мне какой-нибудь способ, чтобы помочь его памяти?
Эзра Дженнингс взглянул на меня с минутным проблеском участия в своих задумчивых карих глазах.
— Памяти мистера Канди уже ничем нельзя помочь, — ответил он.
— Я столько раз пробовал ей помогать с тех пор, как он выздоровел, что могу это положительно утверждать.
Слова его огорчили меня, и я не скрыл этого.
— Сознаюсь, вы мне подали надежду на более удовлетворительный ответ, — сказал я.
Он улыбнулся.
— Быть может, это ответ не окончательный, мистер Блэк.
Быть может, найдется способ восстановить обстоятельства, забытые мистером Канди, не обращаясь к нему самому.
— В самом деле?
Не будет ли с моей стороны нескромным, если я спрошу — как?
— Ни в коем случае.
Единственная трудность ответа на ваш вопрос заключается для меня в самом объяснении.
Могу я рассчитывать на ваше терпение, если еще раз вернусь к болезни мистера Канди и, говоря о ней, на этот раз не избавлю вас от некоторых профессиональных подробностей?
— О, пожалуйста!
Вы уже заинтересовали меня этими подробностями.
Мое любопытство, казалось, было ему приятно.
Он улыбнулся опять.
Мы в это время уже оставили за собою последние дома Фризинголла.
Эзра Дженнингс на минуту остановился, чтоб сорвать несколько придорожных полевых цветов.
— Как хороши они! — проговорил он просто, показывая мне свой букетик, — и как мало народу в Англии способно восхищаться ими так, как они того заслуживают!
— Вы не всегда жили в Англии? — спросил я.
— Нет.