Его цыганский цвет лица сменился смертельною сероватою бледностью, глаза его вдруг засверкали диким блеском, голос понизился и зазвучал суровою решимостью, которую я услышал у него впервые.
Скрытые силы этого человека (трудно было сказать в ту минуту, к чему они направлены — к добру или ко злу) обнаружились передо мною внезапно, как блеск молнии.
— Прежде чем вы мне окажете какое-либо доверие, — продолжал он, — вам следует знать, и вы узнаете, при каких обстоятельствах я был принят в дом мистера Канди.
Много времени это не займет.
Я не намерен, сэр, рассказывать “историю своей жизни” (как это говорится) кому бы то ни было.
Она умрет со мною.
Я только прошу позволения сообщить вам то, что сообщил мистеру Канди.
Если, выслушав меня, вы не измените своего решения насчет того, что хотели мне сказать, то я весь в вашем распоряжении.
Не пройти ли нам дальше?
Сдерживаемая скорбь на его лице заставила меня замолчать.
Я жестом ответил на его вопрос, и мы пошли дальше.
Пройдя несколько сот ярдов, Эзра Дженнингс остановился у отверстия в стене из серого камня, которая в этом месте отделяла болото от дороги.
— Не расположены ли вы немного отдохнуть, мистер Блэк? — спросил он.
— Я уже не тот, что был прежде, а есть вещи, которые потрясают меня глубоко.
Я, разумеется, согласился.
Он прошел вперед к торфяному столбику на лужайке, поросшей вереском. Со стороны дороги лужайку обрамляли кусты и тщедушные деревья, с другой же стороны отсюда открывался величественный вид на все обширное пустынное пространство бурых пустошей.
За последние полчаса небо заволоклось.
Свет стал сумрачным, горизонт закутался туманом.
Краски потухли, и чудесная природа встретила нас кротко, тихо, без малейшей улыбки.
Мы сели молча.
Эзра Дженнингс, положив возле себя шляпу, провел рукою по лбу с очевидным утомлением, провел и по необычайным волосам своим, черным и седым вперемежку.
Он отбросил от себя свой маленький букет из полевых цветов таким движением, будто воспоминание, с ними связанное, сейчас причиняло ему страдание.
— Мистер Блэк, — сказал он внезапно, — вы в дурном обществе.
Гнет ужасного обвинения лежал на мне много лет.
Я сразу признаюсь вам в худшем.
Перед вами человек, жизнь которого сломана, доброе имя погибло без возврата.
Я хотел было его перебить, но он остановил меня.
— Нет, нет! — вскричал он.
— Простите, не теперь еще.
Не выражайте мне сочувствия, в котором впоследствии можете раскаяться, как в вещи для себя унизительной.
Я упомянул о том обвинении, которое много лет тяготеет надо мной.
Некоторые обстоятельства, связанные с ним, говорят против меня.
Я не могу заставить себя признаться, в чем это обвинение заключается.
И я не в состоянии, совершенно не в состоянии доказать мою невиновность.
Я только могу утверждать, что я невиновен.
Клянусь в том как христианин.
Напрасно было бы клясться моей честью.
Он опять остановился.
Я взглянул на него, но он не поднимал глаз.
Все существо его казалось поглощено мучительным воспоминанием и усилием говорить.
— Многое мог бы я сказать, — продолжал он, — о безбожном обращении со мною моих близких и беспощадной вражде, жертвою которой я пал.
Но зло сделано и непоправимо.
Я не хочу ни утомлять, ни расстраивать вас.
В начале моей карьеры в этой стране низкая клевета, о которой я упомянул, убила меня разом и навсегда.
Я отказался от всякого успеха в своей профессии, — неизвестность осталась для меня теперь единственною надеждой на счастье.
Я расстался с тою, которую любил, — мог ли я осудить ее разделять мой позор?
Место помощника доктора нашлось в одном из отдаленных уголков Англии.
Я получил его.
Оно мне обещало спокойствие, обещало неизвестность; так думалось мне.
Я ошибся.