В городе у него была пропасть приятелей, — я это знал, — стало быть, и трудности не представлялось заполнить чем-нибудь немногие часы до моего прихода.
Исполнив это, я опять вышел из города и стал блуждать по бесплодной местности, окружающей Фризинголл, пока часы не сказали мне, что пришло наконец время вернуться в дом мистера Канди.
Эзра Дженнингс уже ожидал меня.
Он сидел один в маленькой комнатке, стеклянная дверь из которой вела в аптеку.
На стенах, выкрашенных желтой краской, висели цветные рисунки, изображающие отвратительные опустошения, какие производят различные страшные болезни.
Книжный шкап, наполненный медицинскими сочинениями в потемневших переплетах, под которыми красовался череп вместо обычной статуэтки; большой сосновый стол, весь в чернильных пятнах; деревянные стулья, какие встречаются в кухнях и коттеджах; истертый шерстяной коврик посередине пола, водопроводный кран, таз и раковина, грубо приделанная к стене, невольно возбуждающие мысль о страшных хирургических операциях, — вот из чего состояла меблировка комнаты.
Пчелы жужжали между горшками цветов, поставленными за окном, птицы пели в саду, и слабое бренчание расстроенного фортепиано в одном из соседних домов долетало по временам до слуха.
Во всяком другом месте эти обыденные звуки приятно сообщали бы про обыденный мир за стенами; но сюда они вторгались как нарушители тишины, которую ничто, кроме человеческого страдания, не имело права нарушить.
Я взглянул на ящик красного дерева с хирургическими инструментами и громадный сверток корпии, которые занимали отведенные им места на полке книжного шкапа, и содрогнулся при мысли о звуках, обычных для комнаты помощника мистера Канди.
— Я не прошу у вас извинения, мистер Блэк, что принимаю вас в этой комнате, — сказал он.
— Она единственная во всем доме, где в это время дня мы можем быть уверены, что нас не потревожат.
Вот лежат мои бумаги, приготовленные для вас; а тут две книги, к которым мы будем иметь случай обратиться, прежде чем кончим наш разговор.
Придвиньтесь к столу и давайте посмотрим все это вместе.
Я придвинул к нему свой стул, и он подал мне записки.
Они состояли из двух цельных листов бумаги.
На первом были написаны слова с большими промежутками.
Второй был весь исписан сверху донизу черными и красными чернилами.
В том тревожном состоянии любопытства, в каком я в эту минуту находился, я с отчаянием отложил в сторону второй лист.
— Сжальтесь надо мною! — вскричал я.
— Скажите, чего мне ждать, прежде чем я примусь за чтение?
— Охотно, мистер Блэк!
Позволите ли вы мне задать вам два-три вопроса?
— Спрашивайте, о чем хотите.
Он взглянул на меня с грустною улыбкою на лице и с теплым участием в своих кротких карих глазах.
— Вы мне уже говорили, — начал он, — что, насколько это вам известно, никогда не брали в рот опиума.
— Насколько это мне известно? — спросил я.
— Вы тотчас поймете, почему я сделал эту оговорку.
Пойдем дальше.
Вы не помните, чтобы когда-либо принимали опиум.
Как раз в это время в прошлом году вы страдали нервным расстройством и дурно спали по ночам.
В ночь после дня рождения мисс Вериндер, однако, вы, против обыкновения, спали крепко.
Прав ли я до сих пор?
— Совершенно правы.
— Можете ли вы указать мне причину вашего нервного расстройства и бессонницы?
— Решительно не могу.
Старик Беттередж подозревал причину, насколько я помню.
Но едва ли об этом стоит упоминать.
— Извините меня.
Нет вещи, о которой не стоило бы упоминать в деле, подобном этому.
Беттередж, говорите вы, приписывал чему-то вашу бессонницу.
Чему именно?
— Тому, что я бросил курить.
— А вы имели эту привычку?
— Имел.
— И вы бросили ее вдруг?
— Да, вдруг.
— Беттередж был совершенно прав, мистер Блэк.
Когда курение входит в привычку, человек должен быть необыкновенно сильного сложения, чтобы не почувствовать некоторого расстройства нервной системы, внезапно бросая курить.
По-моему, ваша бессонница этим и объясняется.
Мой следующий вопрос относится к мистеру Канди.