И поручаю моему душеприказчику отдать алмаз или самому, или через какого-нибудь надежного посредника, которого он выберет, в собственные руки вышеупомянутой племянницы моей Рэчель, в первый же день ее рождения после моей смерти и в присутствии, если возможно, моей сестры, вышеупомянутой Джулии Вериндер.
И я желаю, чтобы вышеупомянутой сестре моей был сообщен посредством верной копии третий и последний пункт моего завещания, что я дарю алмаз дочери ее Рэчель в знак моего полного прощения за тот вред, который ее поступки причинили моей репутации, а особенно в доказательство, что я прощаю, как и следует умирающему, оскорбление, нанесенное мне как офицеру и джентльмену, когда ее слуга, по ее приказанию, не пустил меня к ней в день рождения ее дочери”.
Я возвратил бумагу мистеру Фрэнклину, решительно недоумевая, что ему ответить.
До этой минуты я думал, как вам известно, что полковник умер так же нечестиво, как и жил.
Не скажу, чтобы копия с этого завещания заставила меня переменить это мнение; скажу только, что она поколебала меня.
— Ну, — спросил мистер Фрэнклин, — теперь, когда вы прочли собственные слова полковника, что вы на это скажете?
Привезя Лунный камень к тетушке в дом, служу я слепо его мщению или оправдываю его, как раскаявшегося христианина?
— Тяжело представить себе, сэр, — ответил я, — что он умер с гнусным мщением в сердце и с гнусным обманом на устах.
Одному богу известна правда.
Меня не спрашивайте.
Мистер Фрэнклин вертел и комкал в руках выписку из завещания, как будто надеясь выжать из нее таким образом истину.
В то же время он поразительно изменился.
Из живого и веселого он сделался теперь, непонятно как, тихим, торжественным, задумчивым молодым человеком.
— Этот вопрос имеет две стороны, — сказал он: — объективную и субъективную.
Которую нам предпочесть?
Он получил не только французское, но и немецкое воспитание.
До сих пор он находился под влиянием, как я полагал, первого из них.
А теперь (насколько я мог разобрать) его место заступило второе.
Одно из правил моей жизни: никогда не примечать того, чего я не понимаю.
Я выбрал среднее между объективной и субъективной стороной.
Говоря попросту, я вытаращил глаза и не сказал ни слова.
— Извлечем сокровенный смысл из всего этого, — сказал мистер Фрэнклин.
— Почему дядя отказал алмаз Рэчель?
Почему не отказал он его тетушке?
— Это, по крайней мере, отгадать не трудно, сэр, — ответил я.
— Полковник Гернкастль знал хорошо, что миледи не захочет принять никакого наследства от него.
— Но почему он знал, что Рэчель не откажется также?
— Есть ли на свете молодая девушка, сэр, которая могла бы устоять от искушения принять такой подарок, как Лунный камень?
— Это субъективная точка зрения, — сказал мистер Фрэнклин.
— Вам делает большую честь, Беттередж, что вы способны на субъективную точку зрения.
Но в завещании полковника есть еще другая тайна, до сих пор не объясненная: почему он дарит свой камень Рэчель в день ее рождения лишь при том необходимом условии, чтобы мать ее была в живых?
— Я не желаю порочить покойника, сэр, — ответил я, — но если он с умыслом оставил в наследство сестре хлопоты и опасность через ее дочь, то непременным условием этого наследства должно было быть, чтобы сестра его находилась в живых, дабы почувствовать всю неприятность этого.
— О!
Так вот какие вы приписываете ему намерения!
Это опять-таки субъективное истолкование!
Бывали вы в Германии, Беттередж?
— Нет, сэр.
А ваше истолкование, позвольте узнать?
— Мне кажется, — сказал мистер Фрэнклин, — что цель полковника, может быть, состояла не в том, чтобы принести пользу племяннице, которую он даже никогда не видел, но чтобы доказать сестре, что он простил ее, и доказать очень любезно, посредством подарка, сделанного ее дочери.
Это совершенно другое объяснение по сравнению с вашим, Беттередж, и оно внушено объективной точкой зрения.
По всему видно, что одно истолкование может быть так же справедливо, как и другое.
Доведя дело до этого приятного и успокоительного вывода, мистер Фрэнклин, по-видимому, решил, что он исполнил все, что от него требовалось.
Он бросился навзничь на песок и спросил, что же ему теперь делать.
Он выказал себя таким умным и дальновидным, прежде чем пуститься в заграничную тарабарщину, и все время до такой степени первенствовал надо мной в этом деле, что я совершенно не был готов к внезапной перемене, когда он, сложив оружие, вдруг обратился за помощью ко мне.
Только впоследствии узнал я от мисс Рэчель, — первой, кто сделал это открытие, — что странные перемены и переходы в мистере Фрэнклине происходили от его заграничного воспитания.
В том возрасте, когда мы все способны принимать нашу окраску как отражение окраски других людей, его послали за границу, и он переходил от одной нации к другой, прежде чем настала пора для того, чтобы какой-нибудь один преимущественный колорит установился на нем твердо.
Вследствие этого он воротился с такими различными сторонами в своем характере, более или менее неоконченными и более или менее противоречащими одна другой, что как будто проводил жизнь в постоянном несогласии с самим собой.
Он мог быть и деловым человеком и лентяем, со сбивчивым и с ясным умом, образцом решимости и беспомощности в одно и то же время.
У него была и французская, и немецкая, и итальянская сторона; первоначальный, английский фундамент выказывался иногда, как бы говоря:
“Вот я жалко исковеркан, как вы видите, но кое в чем я остался самим собой”.