Я попытался было уверить миссис Мерридью, что при настоящем опыте взрыва по программе не полагалось.
— Нет? — повторила почтенная дама.
— Я очень благодарна мистеру Дженнингсу, — вполне понимаю, что он обманывает меня для моего же успокоения.
Но я предпочитаю откровенность.
Я вполне примирилась с мыслью о взрыве, но очень желала бы перенести его, если возможно, до того, как лягу в постель.
Тут отворилась дверь, и миссис Мерридью опять слегка вскрикнула.
От страха перед взрывом?
Нет, только от появления Беттереджа.
— Прошу извинения, мистер Дженнингс, — сказал Беттередж тоном самой изысканной учтивости, — мистер Фрэнклин желает знать, где вы.
Скрывая от него по вашему приказанию присутствие в доме барышни, я сказал ему, что не знаю, где вы.
Это, если вам угодно будет заметить, просто-напросто ложь.
Так как я стою одною ногою в гробу, то чем менее вы будете требовать от меня подобной лжи, тем более я буду вам обязан, когда пробьет мой час и я почувствую укоры совести.
Нельзя было терять ни минуты на размышления по поводу совести Беттереджа.
Каждую секунду в комнату мог войти, отыскивая меня, мистер Блэк; поэтому я тотчас отправился к нему.
Мисс Вериндер вышла со мной в коридор.
— Они, кажется, сговорились вас мучить, — сказала она мне.
— Что это значит?
— Только протест со стороны общества, мисс Вериндер, хотя и в маленьком масштабе, против всего нового.
— Что же нам делать с миссис Мерридью?
— Скажите ей, что взрыв будет завтра в девять часов утра.
— Чтобы отправить ее спать?
— Да, чтобы отправить ее спать.
Мисс Вериндер вернулась в гостиную, а я поднялся наверх к мистеру Блэку.
К моему изумлению, я застал его одного. Он ходил в волнении из угла в угол, видимо раздраженный тем, что остался один.
— Где же мистер Брефф? — спросил я.
Он указал на затворенную дверь в смежную комнату, занимаемую стряпчим.
Мистер Брефф входил к нему на минуту, пытался опять возражать против наших намерений и опять потерпел полную неудачу; он ничего не добился от мистера Блэка.
После чего стряпчий занялся черной кожаной сумкой, до отказа набитой деловыми бумагами.
— Серьезные дела, — заключил он, — совершенно неуместны в настоящем случае; но тем не менее они должны идти своим чередом.
Мистер Блэк, быть может, простит человеку деловому его старомодные привычки.
Время — деньги, а мистер Дженнингс может рассчитывать на его присутствие, как только оно ему понадобится.
С этими словами стряпчий вернулся в свою комнату и вновь занялся своей черной сумкой.
Я вспомнил миссис Мерридью с ее вышивкой и Беттереджа с его совестью.
Удивительное единообразие лежит в основе английского характера, подобно тому, как оно сказывается и в выражении лица англичанина.
— Когда вы дадите мне лауданум? — нетерпеливо спросил мистер Блэк.
— Вам надо немного подождать, — сказал я.
— Я побуду до тех пор с вами.
Еще не было и десяти часов.
После расспросов Беттереджа и мистера Блэка я пришел к заключению, что лауданум, данный мистером Канди, был принят не раньше одиннадцати.
Итак, я решился не устраивать вторичного приема ранее этого времени.
Мы поговорили немного, но мысли наши были заняты предстоящим опытом.
Разговор не клеился и скоро прекратился совсем.
Мистер Блэк небрежно перелистывал книги, лежавшие на столе.
Я предусмотрительно проглядел их все, когда мы вошли в комнату: “Опекун”, “Сплетник”; “Памела” Ричардсона; “Чувствительный человек” Мэкензи; “Лоренцо Медичи” Роско и “Карл Пятый” Робертсона — все вещи классические; все вещи, разумеется, неизмеримо превосходящие что бы то ни было, написанное в более поздние времена; и все вещи, с теперешней моей точки зрения, обладающие одним великим достоинством: не приковывать ничьего внимания и не волновать ничьего ума.
Я предоставил мистера Блэка успокоительному влиянию классической словесности и занялся этими записями в своем дневнике.
Часы говорят мне, что скоро одиннадцать.
Я опять должен закрыть эту тетрадь.
Два часа пополуночи. Опыт проделан.
О результате даю сейчас подробный отчет.
В одиннадцать я позвонил Беттереджу и сказал мистеру Блэку, что ему пора наконец ложиться.