Мисс Рэчель обыкновенно говорила, что итальянская сторона одерживала верх в тех случаях, когда он неожиданно сдавал и просил вас со своей милой кротостью снять с него ответственность и возложить на свои плечи.
Вы не будете к нему несправедливы, я полагаю, если заключите, что итальянская сторона одержала верх и теперь.
— Вам самим следует решить, сэр, — сказал я, — что теперь делать; уж конечно, не мне.
Мистер Фрэнклин, по-видимому, не оценил всей силы моих слов, — в то время он был в таком состоянии, что не мог видеть ничего, кроме неба над своей головой.
— Я не желаю пугать тетушку без причины, — сказал он, — но и не желаю оставлять ее без надлежащего предостережения.
Если бы на моем месте были вы, Беттередж, — скажите мне в двух словах, что бы сделали вы?
Я сказал ему в двух словах:
— Подождал бы.
— Готов от всего сердца, — сказал мистер Фрэнклин.
— Долго ли?
Я начал объяснять свою мысль.
— Как я понимаю, сэр, — сказал я, — кто-нибудь должен же отдать этот проклятый алмаз мисс Рэчель в день ее рождения, и вы можете сделать это точно так же, как всякий другой.
Очень хорошо.
Сегодня двадцать пятое мая, а день рождения двадцать первого июня.
Перед нами почти четыре недели.
Подождем и посмотрим, что случится за это время, и либо предостережем миледи, либо нет — в зависимости от обстоятельств.
— Прекрасно, Беттередж, — воскликнул мистер Фрэнклин.
— Но что нам делать с алмазом до дня рождения?
— То же, что сделал ваш отец, сэр, — ответил я.
— Отец ваш сдал его в банк в Лондоне, а вы отдайте его в банк во Фризинголле. Фризинголл — наш ближайший город, и банк его так же надежен, как Английский банк.
— Будь я на вашем месте, сэр, — прибавил я, — я прямо отправился бы верхом с алмазом во Фризинголл, прежде чем дамы вернутся.
Возможность предпринять что-нибудь, да еще верхом, заставила мистера Фрэнклина мигом вскочить на ноги.
Он вскочил и бесцеремонно заставил встать и меня.
— Беттередж, вы золото, а не человек! — сказал он.
— Пойдем, и велите тотчас же оседлать самую лучшую лошадь в конюшне.
Тут, слава богу, английский фундамент проступил наконец сквозь весь заграничный лоск!
Это был тот же мистер Фрэнклин, которого я помнил, оживившийся по-прежнему при мысли о поездке верхом и напомнивший мне доброе старое время.
Оседлать для него лошадь?
Я оседлал бы ему двенадцать лошадей, если бы только он мог поскакать на всех разом!
Мы поспешно возвратились домой, поспешно велели оседлать самую быстроногую лошадь из всей конюшни, и мистер Фрэнклин поспешно ускакал отдать в кладовую банка проклятый алмаз.
Когда затих стук копыт его лошади в аллее и я опять остался один, я почти готов был спросить себя, не привиделось ли мне все это во сне.
Глава VII
Пока я находился в такой растерянности, чрезвычайно нуждаясь в чем-нибудь успокоительном для приведения в порядок своих чувств, дочь моя Пенелопа попалась мне навстречу, точь-в-точь как ее покойная мать попадалась мне на лестнице, и тотчас пристала ко мне с расспросами. Я рассказал ей о своей встрече с мистером Фрэнклином.
При настоящих обстоятельствах оставалось только одно — тотчас же прихлопнуть гасильником любопытство Пенелопы.
Я ответил ей, что мы с мистером Фрэнклином толковали об иностранной политике и договорились до того, что оба крепко заснули на солнце.
Попробуйте дать этот ответ, когда жена или дочь пристанут к вам с неуместным вопросом, и будьте уверены, что, по природной женской кротости, они расцелуют вас и опять станут приставать при первом же удобном случае.
День прошел, и миледи с мисс Рэчель вернулись.
Бесполезно говорить, как они удивились, когда услыхали, что мистер Фрэнклин Блэк приезжал и опять уехал верхом.
Бесполезно также говорить, что они тотчас задали неуместные вопросы и что “иностранная политика” и крепкий сон на солнце не годились для них.
Не придумав ничего другого, я сказал, что приезд мистера Фрэнклина с ранним поездом надо единственно приписать одной из его причуд.
Когда меня спросили, неужели отъезд его верхом был также причудой, я ответил:
“Да, точно так”, и отделался, кажется, очень ловко.
Преодолев затруднения с дамами, я нашел еще больше затруднений, ожидавших меня, когда вернулся в свою комнату.
Пришла Пенелопа — с природной женской кротостью — поцеловать меня и — с природным женским любопытством — задать новый вопрос.
На этот раз она только пожелала узнать, что случилось с нашей второй служанкой, Розанной Спирман.
Оставив мистера Фрэнклина и меня на Зыбучих песках, Розанна, как оказалось, воротилась домой в самом непонятном расположении духа.
Она менялась в лице (если верить Пенелопе), как цвета радуги.
Она была то весела, то грустна без всякой причины.
Не переводя духа, она задала сотню вопросов о мистере Фрэнклине Блэке и тотчас же рассердилась на Пенелопу за то, что та предположила, будто посторонний джентльмен смог заинтересовать ее.
Заметили, как она, улыбаясь, чертила имя мистера Фрэнклина на дне своего рабочего ящика.