Есть люди, умеющие никогда не опаздывать к назначенному сроку, другие имеют свойство опаздывать.
Я принадлежу к числу этих последних.
Прибавьте к этому, что я провел вечер на Портлэнд-плейс, сидя на одном диване с Рэчель, в комнате длиною в сорок футов, на дальнем конце которой сидела миссис Мерридью.
Удивит ли кого-нибудь, что я вернулся домой в половине первого вместо половины одиннадцатого?
Если да, то у такого человека нет сердца!
И как горячо надеюсь я, что мне никогда не придется встретиться с таким человеком!
Слуга мой подал мне бумажку, когда отворил мне дверь.
Я прочел слова, написанные четким почерком юриста: “С вашего позволения, сэр, мне ужасно хочется спать.
Я приду опять завтра утром в десятом часу”.
Из расспросов выяснилось, что мальчик с необыкновенными глазами приходил, показал мою карточку, ждал около часа, то и дело засыпал и снова просыпался, потом написал мне несколько слов и ушел домой, с важным видом сообщив слуге, что “он никуда не годится, если не выспится ночью”.
На следующее утро в десять часов я был готов принять своего посетителя.
В половине десятого я услышал шаги за дверью.
— Войдите, Гусберри! — закричал я.
— Благодарю вас, сэр, — ответил серьезный и меланхолический голос.
Дверь отворилась.
Я вскочил и очутился лицом к лицу — с сыщиком Каффом.
— Я вздумал заглянуть сюда, мистер Блэк, на случай, если вы в Лондоне, прежде чем написать вам в Йоркшир, — сказал сыщик.
Я предложил ему позавтракать.
Деревенский житель просто обиделся. Он завтракал в половине седьмого, а ложился спать с курами и петухами.
— Я только вчера вечером вернулся из Ирландии, — сказал сыщик, приступая к деловой цели своего посещения с обычным своим невозмутимым видом.
— И прежде чем лечь спать, прочел ваше письмо, рассказавшее мне обо всем, что случилось после того, как мое следствие по поводу алмаза прекратилось в прошлом году.
Мне остается сказать только одно.
Я совершенно не понял дела.
Не берусь утверждать, смог ли бы другой на моем месте увидеть вещи в их настоящем свете.
Но это не изменяет фактов.
Сознаюсь, что я напутал.
Это была не первая путаница, мистер Блэк, в моей полицейской карьере!
Только в книгах сыщики никогда не делают ошибок.
— Вы приехали как раз в такое время, когда сможете исправить свою репутацию, — сказал я.
— Извините, мистер Блэк, — возразил сыщик, — теперь, когда я вышел в отставку, я ни на грош не забочусь о своей репутации.
Я покончил со своей репутацией, слава богу!
Я приехал сюда, сэр, из уважения к памяти леди Вериндер, которая была так щедра ко мне.
Я вернусь к своей прежней профессии, если понадоблюсь вам и если вы полагаетесь на меня, именно по этой, а не по какой другой причине.
Мне не нужно от вас ни единого фартинга.
Это вопрос чести для меня.
Теперь скажите, мистер Блэк, в каком положении находится дело сейчас, после того как вы писали мне.
Я рассказал ему об опыте с опиумом и о том, что случилось в банке на Ломбард-стрит.
Он был поражен опытом, — в его практике это было нечто совершенно новое.
Особенно заинтересовался он предположениями Эзры Дженнингса насчет того, что я сделал с алмазом после того, как вышел из гостиной Рэчель.
— Я не согласен с мистером Дженнингсом, что вы спрятали Лунный камень, — сказал сыщик Кафф, — но я согласен с ним, что вы должны были отнести его к себе в комнату.
— Хорошо! А что же случилось потом? — спросил я.
— Вы лично не имеете никакого подозрения о том, что случилось, сэр?
— Решительно никакого.
— И мистер Брефф не подозревает?
— Не больше, чем я.
Сыщик Кафф встал и подошел к письменному столу.
Он вернулся с запечатанным письмом.
На нем стояло “секретно”, и оно было адресовано мне, а в углу была подпись сыщика.
— Я подозревал в прошлом году не то лицо, — сказал он, — может быть, и сейчас подозреваю не того.
Подождите распечатывать конверт, мистер Блэк, пока не узнаете правды, а тогда сравните имя виновного с тем именем, которое я написал в этом запечатанном письме.