— Не был ли этот человек пьян вчера? — спросил сыщик.
— Он был совершенно трезв, сэр, иначе я не позволил бы ему ночевать в моем доме.
— Он заплатил за свою комнату вперед?
— Нет.
— Не мог ли он выйти из своей комнаты, минуя дверь?
— Комната эта — чердак, — сказал трактирщик, — в потолке есть люк, ведущий на крышу, а немного подальше на улице есть пустой дом, который сейчас ремонтируют.
Вы думаете, сыщик, что негодяй ускользнул, не заплатив?
— Моряк, — ответил сыщик Кафф, — легко мог это сделать рано утром, прежде чем на улице появился народ.
Он привык лазить, и голова у него не закружится на крыше дома.
Пока он говорил, доложили о приходе плотника.
Мы все тотчас поднялись на верхний этаж.
Я заметил, что сыщик был необыкновенно серьезен, серьезнее, чем обычно.
Мне показалось также странным, что он велел мальчику (которому разрешил следовать за нами) ждать внизу, пока мы не вернемся.
Молоток и резец плотника справились с дверью в несколько минут.
Но изнутри приставлена была мебель, как баррикада.
Толкнув дверь, мы опрокинули это препятствие и вошли в комнату.
Трактирщик вошел первым, сыщик — вторым, я — третьим.
Остальные присутствовавшие при этом лица последовали за нами.
Все мы взглянули на постель и вздрогнули.
Моряк не выходил из комнаты: он лежал одетый на постели, лицо его было закрыто подушкой.
— Что это значит? — шепнул трактирщик, указывая на подушку.
Сыщик Кафф подошел к постели, не отвечая ничего, и сбросил подушку.
Смуглое лицо моряка было бесстрастным и неподвижным. Черные волосы и борода слегка растрепаны.
Широко раскрытые тусклые глаза устремлены в потолок.
Безжизненный взгляд и неподвижное выражение привели меня в ужас.
Я отвернулся и отошел к открытому окну.
Все остальные вместе с сыщиком Каффом стояли у постели.
— Он в обмороке, — сказал трактирщик.
— Он умер, — возразил Кафф.
— Пошлите за ближайшим доктором и за полицией.
Так и было сделано.
Какие-то странные чары как будто удерживали сыщика Каффа у постели.
Какое-то странное любопытство как будто заставляло всех ждать и смотреть, что будет делать сыщик.
Я опять отвернулся к окну.
Через минуту я почувствовал, как меня тихо дернули за фалду, и тоненький голос прошептал:
— Посмотрите, сэр!
Гусберри вошел в комнату.
Его выпуклые глаза необычайно выкатились — не от страха, а от восторга.
Он тоже сделал открытие.
— Посмотрите, сэр, — повторил он, — и повел меня к столу, находившемуся в углу комнаты.
На столе стоял маленький деревянный ящичек, открытый и пустой.
По одну сторону ящика лежала тонкая хлопчатая бумага, употребляемая для завертывания драгоценных вещиц.
По другую сторону — разорванный лист белой бумаги с печатью на нем, частично разломанной, и надписью, которую легко можно было прочесть.
Подпись была такова:
“Отдан на сохранение господам Бешу, Лайсоту и Бешу Септимусом Люкером, жительствующим на Мидлсекс-плейс, Лэмбет, маленькая деревянная коробочка, запечатанная в этом конверте и заключающая в себе вещь очень высокой стоимости.
Коробочка эта должна быть возвращена господами Бешом и К? только в собственные руки мистера Люкера”.
Эти строки уничтожали всякое сомнение, по крайней мере, в одном отношении: Лунный камень находился у моряка, когда он накануне вышел из банка.
Я почувствовал, что меня опять дернули за фалду.
Гусберри все не отставал от меня.
— Воровство! — шепнул мальчик с восторгом, указывая на пустой ящичек.