(в письме к мистеру Бреффу)
Помните ли вы, любезный сэр, полудикаря, с которым вы встретились на обеде в Лондоне осенью сорок восьмого года?
Позвольте мне напомнить вам, что этого человека звали Мертуэт и что вы имели с ним продолжительный разговор после обеда.
Разговор шел об индийском алмазе, называемом Лунным камнем, и о существовавшем тайном заговоре, с целью овладеть этой драгоценностью.
С тех пор я много странствовал по Центральной Азии.
Оттуда я вернулся на место своих прежних приключений, в Северо-Западную Индию.
Через две недели после этого я очутился в одном округе, или провинции, мало известной европейцам, называемой Каттивар.
Тут случилось со мною происшествие, которое, — каким бы невероятным это ни казалось, — имеет для вас личный интерес.
В диких областях Каттивара (а как дики они, вы поймете, когда я скажу вам, что здесь даже крестьяне пашут землю вооруженные с ног до головы) население фанатически предано старой индусской религии — древнему поклонению Браме и Вишну.
Магометане, кое-где разбросанные по деревням внутри страны, боятся есть мясо каких бы то ни было животных.
Магометанин, только подозреваемый в убийстве священного животного, — например, коровы, — всякий раз беспощадно умерщвляется в этих местах своими благочестивыми соседями — индусами.
В пределах Каттивара находятся два самых прославленных места паломничества индусских богомольцев, где разжигается религиозный фанатизм народа.
Одно из них Дварка, место рождения бога Кришны.
Другое — священный город Сомнаут, ограбленный и уничтоженный в одиннадцатом столетии магометанским завоевателем Махмудом Газни.
Очутившись во второй раз в этих романтических областях, я решился не покидать Каттивара, не заглянув еще раз в великолепную Сомнаутскую пустыню.
Место, где я принял это решение, находилось, по моим расчетам, на расстоянии трех дней пешего пути от пустыни.
Не успел я пуститься в дорогу, как заприметил, что многие, собравшись по двое и по трое, путешествуют в одном направлении со мной.
Тем, кто заговаривал со мною, я выдавал себя за индуса-буддиста из отдаленной провинции, идущего на богомолье.
Бесполезно говорить, что одежда моя соответствовала этому.
Прибавьте, что я знаю язык так же хорошо, как свой родной, и что я довольно худощав и смугл и не так-то легко обнаружить мое европейское происхождение, — поэтому я быстро прослыл между этими людьми хотя и земляком их, но пришельцем из отдаленной части их родины.
На второй день число индусов, шедших в одном направлении со мною, достигло нескольких сот.
На третий день шли уже тысячи. Все медленно направлялись к одному пункту — городу Сомнауту.
Ничтожная услуга, которую мне удалось оказать одному из моих товарищей-пилигримов на третий день пути, доставила мне знакомство с индусами высшей касты.
От этих людей я узнал, что толпа стремится на большую религиозную церемонию, которая должна происходить на горе недалеко от Сомнаута.
Церемония эта посвящалась богу Луны и должна была происходить ночью.
Толпа задержала нас, когда мы приблизились к месту празднества.
Когда мы дошли до горы, луна уже высоко сияла на небе.
Мои друзья-индусы пользовались какими-то особыми преимуществами, открывавшими им доступ к кумиру.
Они милостиво позволили мне сопровождать их; дойдя до места, мы увидели, что кумир скрыт от наших глаз занавесом, протянутым между двумя великолепными деревьями.
Внизу под этими деревьями выдавалась плоская скала в виде плато.
Под этим плато и стал я вместе с моими друзьями-индусами.
Внизу под горою открывалось такое величавое зрелище, какого мне еще не приходилось видеть; человек дополнял собою красоту природы.
Нижние склоны горы неприметно переходили в долину, где сливались три реки.
С одной стороны грациозные извилины рек расстилались, то видимые, то скрытые деревьями, так далеко, как только мог видеть глаз.
С другой стороны гладкий океан покоился в тишине ночи.
Наполните эту прелестную сцену десятками тысяч людей в белых одеждах, расположившихся по склонам гор, в долине и по берегам извилистых рек.
Осветите этих пилигримов буйным пламенем факелов, струящих свой свет на несметные толпы, вообразите на востоке полную луну, озаряющую своим кротким сиянием эту величественную картину, — и вы составите себе отдаленное понятие о зрелище, открывавшемся мне с вершины горы.
Грустная музыка каких-то струнных инструментов и флейт вернула мое внимание к закрытому занавесом кумиру.
Я повернулся и увидел на скалистом плато три человеческие фигуры.
В одной из них я тотчас узнал человека, с которым говорил в Англии, когда индусы появились на террасе дома леди Вериндер.
Другие два, бывшие его товарищами тогда, без сомнения, были его товарищами и здесь.
Один из индусов, возле которого я стоял, увидел, как я вздрогнул.
Шепотом он объяснил мне появление трех фигур на скале.
Это были брамины, говорил он, преступившие законы касты ради службы богу.
Бог повелел, чтобы они очистились паломничеством.
В эту ночь эти три человека должны были расстаться.
В трех разных направлениях пойдут они пилигримами в священные места Индии.
Никогда более не должны они видеть друг друга в лицо.
Никогда более не должны они отдыхать от своих странствований, с самого дня разлуки и до дня смерти.
Пока он говорил мне это, грустная музыка прекратилась.