Прелестно! Прелестно!
Но почему же мистер Годфри лишил остальное общество такой интересной беседы?
Вы, может быть, думаете, что мистер Фрэнклин постарался расшевелить общество и сделать вечер приятным?
Ничуть не бывало!
Он совершенно оправился и был в самом веселом расположении духа; я подозреваю, что Пенелопа сообщила ему, как мистер Годфри был принят в цветнике.
Но о чем бы он ни заговаривал, в девяти случаях из десяти он выбирал неловкий предмет или обращался невпопад, и кончилось тем, что одних он оскорбил, других озадачил.
Его заграничное воспитание — эти французская, немецкая и итальянская стороны его, о которых я упоминал выше, — обнаружилось самым неблагоприятным образом за гостеприимным столом миледи.
Что вы думаете, например, по поводу его рассуждения о том, как далеко может зайти замужняя женщина в своем расположении к постороннему мужчине? Все это он с французским остроумием растолковывал незамужней тетке фризинголлского викария!
Что вы скажете, когда он, уклонившись в немецкую сторону, объявил одному из землевладельцев, великому авторитету по части скотоводства, говорившему о своей опытности в разведении быков, — что опытность, строго говоря, ничего не стоит и что надлежащий способ разводить быков состоит в том, чтобы углубиться в самого себя, развить идею образцового быка и таким способом произвести его на свет?
И наконец, какого вы мнения о следующем его выпаде: когда у депутата нашего графства, ораторствовавшего за сыром и салатом по поводу распространения демократизма в Англии, вырвались следующие слова:
— Если мы лишимся старинной защиты наших прав, мистер Блэк, позвольте вас спросить, что же у нас останется? — мистер Фрэнклин ответил с итальянской точки зрения:
— У нас останутся три вещи, сэр: любовь, музыка и салат!
Мистер Фрэнклин не только перепугал людей подобными выходками, но, когда английская сторона его вышла наконец наружу, он утратил свой заграничный лоск и, перейдя к разговору о медицинской профессии, так поднял на смех всех докторов, что взбесил даже маленького, добродушного мистера Канди.
Спор между ними начался с того, что мистер Фрэнклин принужден был сознаться, — я забыл, по какому поводу, — что в последнее время он страдает бессонницей.
Мистер Канди сказал ему на это, что его нервы расстроились и что он немедленно должен начать лечиться.
Мистер Фрэнклин ответил, что лечиться и идти ощупью впотьмах — по его мнению, одно и то же.
Мистер Канди, отвечая метким ударом, сказал, что сам мистер Фрэнклин ищет сна ощупью впотьмах и только лекарство может помочь ему найти его.
Мистер Фрэнклин, отражая удар, с своей стороны сказал, что он часто слышал, как слепец водит слепца, а теперь в первый раз он узнал, что это значит.
Таким образом пререкались они резко и метко, и оба разгорячились; особенно мистер Канди до того вышел из себя, защищая свою профессию, что миледи была принуждена вмешаться и запретила продолжать спор.
Этот вынужденный необходимостью приказ окончательно уничтожил веселость гостей.
Разговор начинался еще время от времени то там, то сям минуты на две, но в нем недоставало ни жизни, ни огня.
Сатана (или алмаз) вселился в гостей, и все почувствовали облегчение, когда госпожа моя встала и подала дамам сигнал оставить мужчин за вином.
Только что расставил я в ряд графины перед старым мистером Эбльуайтом (который заменял хозяина дома), как на террасе раздались звуки, до такой степени испугавшие меня, что я тотчас же утратил свои светские манеры.
Мы переглянулись с мистером Фрэнклином: это был звук индийского барабана.
Я готов был поклясться, что фокусники возвратились к нам, узнав о появлении в нашем доме Лунного камня.
Когда они уже обходили угол террасы, я поспешил к ним, чтоб отослать их прочь.
Но, к несчастью, две тараторки опередили меня.
Они вылетели на террасу, как пара фейерверочных ракет, с нетерпением желая взглянуть на фокусы индусов.
Другие дамы последовали за ними, и, наконец, вышли и мужчины.
Прежде чем вы успели бы сказать “господи помилуй”, мошенники начали свое представление, а тараторки уже целовали хорошенького мальчика.
Мистер Фрэнклин стал возле мисс Рэчель, а я позади нее.
Если наши подозрения были справедливы, она, ни о чем не догадываясь, показала индусам алмаз на своем платье.
Не могу сказать, какие штуки они представляли и как они представляли.
Раздосадованный неудачным обедом и рассерженный на мошенников, подоспевших как раз вовремя, чтобы увидеть алмаз собственными глазами, я, признаюсь, совсем растерялся.
Первое, что я помню, это внезапное появление на сцене индийского путешественника мистера Мертуэта.
Обойдя полукруг стоявших или сидевших гостей, он спокойно подошел сзади к фокусникам и вдруг заговорил с ними на их родном языке.
Если б он уколол их штыком, я сомневаюсь, испугались ли бы индусы сильнее и повернулись ли бы к нему с такой же быстротою, как сейчас, услыхав первые слова, сорвавшиеся с его губ.
Через минуту они уже кланялись ему самым вежливым и раболепным образом.
Обменявшись с ними несколькими словами на неизвестном языке, мистер Мертуэт ушел так же спокойно, как пришел.
Главный фокусник, исполнявший роль переводчика, опять повернулся к зрителям.
Я приметил, что кофейное лицо этого человека сделалось серым, после того как мистер Мертуэт поговорил с ним.
Он поклонился миледи и объявил ей, что представление кончилось.
Тараторки, чрезвычайно разочарованные, вскричали громко
“О”, направленное против мистера Мертуэта за то, что он остановил представление.
Главный фокусник униженно приложил руку к груди и во второй раз сказал, что представление кончено.
Мальчик стал обходить всех со шляпой.
Дамы ушли в гостиную, а мужчины (за исключением мистера Фрэнклина и мистера Мертуэта) возвратились к своему вину.
Я с одним из лакеев пошел вслед за индусами, чтоб выпроводить их подальше от нашего дома.
Возвращаясь через кустарник, я почувствовал запах табака и увидел мистера Фрэнклина и мистера Мертуэта (последний курил сигару), медленно ходивших взад и вперед между деревьями.
Мистер Фрэнклин сделал мне знак, чтобы я подошел к нему.