Я же занимал должность управляющего до рождества 1847 года, когда в жизни моей произошла перемена.
В этот день миледи наведалась ко мне в коттедж на чашку чая.
Начала она разговор с замечания, что с того дня, как я поступил пажом к старому лорду, я более пятидесяти лет находился у нее на службе, — и после этих слов подарила мне прекрасный шерстяной жилет, который сама сшила, чтобы предохранить меня от зимних холодов.
Я принял этот великолепный подарок, не находя слов благодарности моей госпоже за оказанную мне честь.
Но, к великому моему удивлению, жилет оказался не честью, а подкупом.
Оказывается, миледи подметила, прежде чем почувствовал это я сам, что с годами я сдал, и пришла ко мне в коттедж улестить меня (если можно употребить подобное выражение) отказаться от должности управляющего и провести на покое остальные дни моей жизни, дворецким в ее доме.
Я противился, как только мог, обидному предложению жить на покое.
Но госпожа моя знала мою слабую сторону: она выставила это как одолжение для нее самой.
Спор наш кончился тем, что я, как старый дурак, вытер глаза своим новым шерстяным жилетом и сказал, что подумаю.
После ухода миледи я впал в ужасное душевное расстройство и решил обратиться к средству, которое еще никогда не изменяло мне в затруднительных и непредвиденных случаях.
Я закурил трубку и принялся за “Робинзона Крузо”.
Не прошло и пяти минут, как я развернул эту необыкновенную книгу, и мне попалось следующее утешительное местечко (страница сто пятьдесят восьмая):
“Сегодня мы любим то, что возненавидим завтра”.
Я тотчас увидел, как мне следует поступить.
Сегодня я еще хочу остаться в должности управителя, но завтра, основываясь на “Робинзоне Крузо”, я буду желать совсем другого.
Стоит только вообразить себе завтрашний день и завтрашнее расположение духа, и дело будет в шляпе.
Успокоив себя таким образом, я заснул в эту ночь как управляющий леди Вериндер, а проснулся утром как ее дворецкий.
Все как нельзя лучше, и все по милости “Робинзона Крузо”.
Дочь мая Пенелопа заглянула сию минуту мне за плечо — посмотреть, сколько я написал.
Она заметила, что написано превосходно и справедливо во всех отношениях.
Но она сделала одно возражение.
Она говорит, что я до сих пор писал совсем не то, о чем мне следовало писать.
Меня просили рассказать историю алмаза, а я между тем рассказываю свою собственную историю.
Странно, не могу объяснить — отчего это.
Желал бы я знать, неужели господа сочинители впутывают себя самих в свои рассказы, как я?
Если так, я сочувствую им.
А между тем вот опять не то.
Что же теперь делать?
Ничего, сколько мне известно, — только вам не терять терпения, а мне начать сызнова в третий раз.
Глава III
Вопрос о том, как мне надлежит начать рассказ, старался я решить двумя способами.
Во-первых, я почесал в голове; это не повело ни к чему.
Во-вторых, посоветовался с моей дочерью Пенелопой, которая и подала мне совершенно новую мысль.
Пенелопа думает, что я должен начать с того самого дня, как мы получили известие, что мистера Фрэнклина Блэка ожидают к нам.
Когда вы мысленно остановитесь таким образом на какой-нибудь дате, это удивительно, как ваша память подберет все нужные обстоятельства.
Единственное затруднение состоит в том, чтобы вспомнить ход событий.
Но Пенелопа предложила это сделать для меня, заглянув в свой собственный дневник, который ее обучили вести в школе и который она продолжает вести и по сей день.
В ответ на мое предложение писать рассказ вместо меня, справляясь со своим дневником, Пенелопа вся вспыхнула и заметила со свирепым взглядом, что дневник ее предназначен только для нее самой и ни одно живое существо в мире не узнает, что в нем такое написано.
Когда я спросил, почему, Пенелопа ответила:
— Так, батюшка! А я говорю вам, что здесь не без каких-нибудь любовных проделок!
Начиная по плану Пенелопы, прошу позволения упомянуть, что утром в среду, 24 мая 1848 года, меня позвали в кабинет миледи.
— Габриэль, — сказала миледи, вот новость, которая должна вас удивить.
Фрэнклин Блэк воротился из-за границы.
Он гостит в Лондоне у отца, а завтра приедет к нам на месяц и проведет у нас день рождения Рэчель.
Будь у меня в руках шляпа, только одно уважение к миледи помешало бы мне подбросить ее к потолку.
Я не видел мистера Фрэнклина с тех пор, как он мальчиком жил с нами в этом доме.
Он был во всех отношениях (насколько я его помню) самый милый мальчик, какой когда-либо запускал волчок или разбивал окно.
Присутствовавшая при нашем разговоре мисс Рэчель заметила, что она помнит его как самого лютого тирана и мучителя кукол и самого жестокого кучера, загонявшего девочек до изнеможения своими жесткими вожжами.
— Я пылаю негодованием и заранее умираю от усталости, — заключила свою речь мисс Рэчель, — когда думаю о Фрэнклине Блэке.
Вы, натурально, спросите, почему же мистер Фрэнклин все свои годы с того самого времени, как он был мальчиком, до того времени, как он сделался мужчиной, провел вне своего отечества.