Если я один войду в хижину, хозяева насторожатся при первом же моем вопросе.
Если я войду с вами, меня представит уважаемый сосед, и беседа потечет непринужденно.
В таком свете представляется это дело мне; а как оно представляется вам?
Не придумав удачного ответа так скоро, как мне хотелось бы, я постарался выиграть время, спросив, в какую хижину он хочет войти.
Когда сыщик описал мне место, я тотчас узнал в нем хижину рыбака по имени Йолланд, живущего с женой и двумя взрослыми детьми, сыном и дочерью.
Если вы оглянетесь несколько назад, вы припомните, что, представляя впервые вашему вниманию Розанну Спирман, я упомянул, что, бывая на Зыбучих песках, она изредка посещала друзей в Коббс-Голле.
Друзья эти и были Йолланды — почтенные, достойные люди, делавшие честь нашим окрестностям.
Знакомство Розанны с ними началось собственно с их хромой дочери, известной под именем Хромоножки Люси.
Две страдавшие физическим недостатком девушки имели, по-видимому, какое-то дружеское тяготение друг к другу.
Как бы то ни было, Йолланды и Розанна в те редкие случаи, когда встречались, всегда были в теплых, приятельских отношениях.
И то, что сыщик Кафф проследил девушку до их коттеджа, заставило меня по-новому отнестись к его просьбе помочь ему.
Розанна пошла туда, где часто бывала, — и доказать, что она была в обществе рыбака и его семьи, было все равно, что доказать ее полную невинность.
Стало быть, выполнить просьбу сыщика Каффа значило оказать девушке услугу, а не вред.
Мы пошли в Коббс-Голл и, пока было еще светло, видели следы на песке.
Когда мы дошли до хижины, выяснилось, что рыбак с сыном уехали в лодке, а Хромоножка Люси, всегда слабая и утомленная, отдыхала наверху в своей спальне.
Добрая миссис Йолланд одна приняла нас в кухне.
Когда она услышала, что сыщик Кафф — лицо, знаменитое в Лондоне, она поставила на стол бутылку голландского джипа, положила пару чистых трубок и не спускала с сыщика глаз, как будто не могла на него насмотреться.
Я спокойно сидел в углу, ожидая, что сыщик наведет разговор на Розанну Спирман.
Его обычная манера начинать разговор с околичностей сказалась и в этом случае.
Он начал с королевской фамилии, с первых методистов и с цен на рыбу и перешел от всего этого (со своей обычной меланхолической и скрытной манерой) к пропаже Лунного камня, к злобности нашей старшей горничной и к жестокому обращению служанок с Резанной Спирман.
Дойдя, таким образом, до главного предмета, он о себе самом сказал, что наводит справки о пропаже алмаза отчасти для того, чтобы отыскать его, отчасти для того, чтоб оправдать Розанну от несправедливых подозрений ее врагов в нашем доме.
Через четверть часа после нашего прихода добрая миссис Йолланд была убеждена, что разговаривает с лучшим другом Розанны, и уговаривала сыщика Каффа подкрепиться и оживить свою душу голландской бутылочкой.
Будучи твердо уверен, что сыщик попусту тратит время с миссис Йолланд, я сидел и слушал их разговор почти так, как, бывало, прежде слушал в театре актеров.
Знаменитый Кафф выказал удивительное терпение, уныло пытая счастье и так и эдак и производя выстрел за выстрелом, так сказать, наудачу, — авось попадет в цель.
Все — к чести Розанны, ничего — ей во вред, — вот как это кончилось, сколько он ни старался. Миссис Йолланд несла разный вздор и верила сыщику слепо.
Когда мы взглянули на часы и встали с намерением проститься, он сделал последнюю попытку:
— Теперь я пожелаю вам доброго вечера, сударыня, — произнес сыщик, — и скажу на прощанье: ваш покорнейший слуга — искренний доброжелатель Розанны Спирман.
Но, поверьте, ей не следует оставаться на этом месте; мой совет ей — оставить его.
— Господи помилуй, да ведь она его и оставляет! — вскричала миссис Йолланд.
Розанна Спирман оставляет нас!
Я навострил уши.
Мне показалось странным, чтобы не сказать более, что она не предупредила ни миледи, ни меня.
В душе моей возникло сомнение: не попал ли в цель последний выстрел сыщика Каффа.
Я начал сомневаться, так ли уж безвредно было мое участие во всем этом деле, как думал я сам.
Может быть, сыщик заставил проговориться честную женщину, запутав ее в сети своих лживых уловок; но моим долгом доброго протестанта было вспомнить, что отец лжи — дьявол и что дьявол и зло никогда не бывают далеко друг от друга.
Почуяв в воздухе что-то недоброе, я хотел было увести сыщика.
Однако он тотчас снова уселся и попросил позволения подкрепиться последним глотком из голландской бутылочки.
Миссис Йолланд села напротив него и палила ему рюмочку.
Я двинулся к выходу, очень встревоженный, и сказал, что, кажется, должен с ними проститься, а между тем все медлил и не уходил.
— Итак, она намерена оставить свое место? — спросил сыщик.
— Что же она будет делать, когда его оставит?
Грустно, грустно.
У бедняжки ведь нет никого на свете, кроме вас и меня.
— Есть! — возразила миссис Йолланд.
— Она пришла сюда, как я вам уже сказала, нынче вечером и, посидев и поговорив немножко с моей дочерью Люси и со мною, попросила позволения побыть одной наверху в комнате Люси.
Это единственная комната в нашем доме, где есть чернила и перо.
“Мне нужно написать письмо к одному другу, — сказала она, — а я не могу этого сделать у нас в доме, где за мною подсматривают мои товарки”.
К кому было это письмо, я вам сказать не могу; только, должно быть, оно было очень длинно, судя по тому, сколько времени просидела она над ним наверху.
Я предложила ей почтовую марку, когда она сошла вниз.
Но письма в руках у нее не было, и марки она не приняла.