А между тем я не могу и не хочу помогать сыщику Каффу уличать эту девушку.
Довольно нелогично, без сомнения.
Но я и сам чувствовал то же.
Я вполне его понимал.
И если хоть раз в жизни вы вспомните, что вы смертны, может быть, и вы тоже вполне поймете его.
Положение дела в нашем доме и вне дома, пока сыщик ездил во Фризинголл, было вкратце следующее.
Мисс Рэчель, упорно запершись в своей комнате, ожидала, когда ей подадут карету, чтобы ехать к тетке.
Миледи и мистер Фрэнклин позавтракали вдвоем.
После завтрака мистер Фрэнклин вдруг принял одно из своих внезапных решений — стремительно вышел из дому успокоить свои нервы довольно продолжительной прогулкой.
Только я один видел, как он ушел; он сообщил мне, что вернется до возвращения сыщика.
Перемена в погоде, предвиденная накануне, настала.
За проливным дождем вскоре после рассвета подул сильный ветер.
Весь день было свежо и ветрено.
Хотя тучи нависли мрачнее прежнего, дождя не было.
Погода для прогулки человека молодого и сильного, способного вынести редкие порывы ветра с моря, была недурна.
После завтрака я помогал миледи просматривать наши домашние счета.
Она только раз намекнула на Лунный камень, и только для того, чтобы запретить упоминать о нем.
— Подождите, пока вернется этот человек, — сказала она, имея в виду сыщика, — мы тогда будем обязаны говорить об этом, сейчас нас никто к тому не принуждает.
Расставшись с миледи, я нашел в своей комнате поджидавшую меня Пенелопу.
— Батюшка, прошу вас, пойдите и поговорите с Розанной, — сказала она, — я очень беспокоюсь за нее.
Я отлично понимал, в чем дело.
Но у меня правило, чтобы мужчины, как существа высшие, воздействовали на женщин где только возможно.
Если женщина хочет заставить меня что-нибудь сделать (дочь моя или кто другой), я всегда желаю знать: для чего?
Чем чаще вы заставите их ломать голову, выискивая резон, тем более покладистыми будут они в течение всей жизни.
Не вина этих бедняжек, что они сперва действуют, а уже потом соображают. Это вина тех, кто потакает им, как дурак.
Причину, приведенную по данному поводу Пенелопой, передаю ее собственными словами:
— Я очень боюсь, батюшка, что мистер Фрэнклин, сам не желая того, жестоко оскорбил Розанну.
— А зачем она пошла тогда в рощу? — спросил я.
— Из-за собственного сумасбродства, — ответила Пенелопа, — не могу назвать это другим словом.
Она хотела говорить с мистером Фрэнклином сегодня утром во что бы то ни стало.
Я употребила все усилия, чтобы остановить ее; вы сами видели это.
Если бы только я могла увести ее прежде, чем она услышала эти ужасные слова!
— Полно, полно! — сказал я.
— Не преувеличивай.
Ничего особенного не произошло, чтобы привести Розанну в отчаяние.
— Ничего особенного не произошло, чтобы привести ее в отчаяние, батюшка, только мистер Фрэнклин сказал, что не принимает в ней никакого участия и — ох! — таким жестоким тоном.
— Он сказал это, чтобы заткнуть рот сыщику.
— Я говорила ей: но, батюшка, он уже много недель подряд унижал и огорчал ее; и в довершение еще и это!
Она просто ужаснула меня, батюшка, когда мистер Фрэнклин сказал эти слова.
Она как будто окаменела, услышав их.
Она вдруг сделалась необыкновенно спокойна и продолжает с тех пор работать как во сне.
Я почувствовал тревогу на душе.
Было что-то в голосе Пенелопы, заставившее замолчать мой рассудок.
Я вспомнил, что произошло между мистером Фрэнклином и Розанной вчера в бильярдной.
Она была тогда поражена в самое сердце, а сейчас опять, на беду, бедняжку уязвили в самое чувствительное место.
Вспомнив данное мною мистеру Фрэнклину слово поговорить с Розанной, я решил, что наступило самое подходящее время сдержать это слово.
Розанна подметала коридор, бледная и спокойная, опрятная, как всегда, в своем скромном ситцевом платье.
Только глаза ее были странно тусклы — не то чтобы они были заплаканы, по как будто смотрели на что-то слишком пристально.
Может быть, то был туман, нагнанный ее собственными мыслями.
Вокруг нее не было, конечно, ничего, что она бы уже не видала и перевидала сотни и сотни раз.