Несколько дальше я обогнал мальчика, приютившегося от дождя под песчаными холмами.
Потом я увидел бушующее море, волны, заливающие берег, пелену дождя, дождь над водой и желтый дикий берег с одинокой черной фигурой, стоявшей на нем, — с фигурой сыщика Каффа.
Он указывал жестом на север и кричал: — Держитесь этой стороны!
Идите ко мне сюда!
Я пошел к нему; я задыхался; сердце мое билось так, будто хотело выскочить из груди.
Я не мог говорить.
Я хотел задать ему сто вопросов, но ни один не срывался с моих губ.
Его лицо испугало меня.
Я увидел в глазах его выражение ужаса.
Он выхватил ботинок из моих рук и приложил его к следам на песке, шедшим к югу от той стороны, где мы стояли, прямо к тому выступу скалы, что называется Южным утесом.
След не был еще смыт дождем, ботинок девушки как раз пришелся по нем.
Сыщик, но говоря ни слова, указал на ботинок, пришедшийся к следу.
Я схватил его за руку, силясь заговорить с ним, и не мог.
Он двинулся по следам к тому месту, где соединялись скалы и песок.
Южный утес начинало постепенно заливать приливом; вода покрывала отвратительную поверхность Зыбучих песков.
То тут, то там, с упорным молчанием, тяжелым, как свинец, с упорным терпением, которое страшно было видеть, сыщик Кафф прикладывал ботинок к следам и всегда находил его направленным в одну сторону — прямо туда, к скалам.
Как он ни искал, он нигде не мог найти никаких следов, ведущих оттуда.
Наконец он остановился.
Он опять взглянул на меня, а потом на воду, находившуюся перед нами, все шире и шире покрывавшую отвратительную поверхность Зыбучих песков.
Я посмотрел по направлению взгляда сыщика и понял, о чем он думает.
Страшный тупой трепет вдруг охватил меня.
Я упал на колени в песок.
— Она приходила к своему тайнику, — услышал я голос сыщика.
— Какое-то страшное несчастье случилось на этих скалах.
Изменившееся лицо девушки, ее слова и поступки, отупение, с каким она слушала меня и говорила со мною, когда я нашел ее метущей коридор несколько часов назад, пришли мне на память и подтвердили страшную догадку сыщика.
Я хотел сообщить ему о страхе, охватившем меня.
Я пытался сказать:
— Она умерла смертью, которую сама искала.
Но нет, слова не сходили с моих губ.
Онемение и трепет держали меня в своих когтях.
Я не чувствовал проливного дождя.
Я не видел поднимающегося прилива.
Как в бреду или во сне, бедное погибшее существо представлялось мне.
Я видел ее опять, как и в прежнее время, как в то утро, когда я пришел сюда, чтобы привести ее домой.
Я слышал опять, как она говорит мне, что Зыбучие пески притягивают ее против воли, и спрашивает себя, не ждет ли ее тут могила.
Меня охватил какой-то непонятный ужас, когда я подумал о своей дочери.
Моя дочь была одних с нею лет.
Моя дочь, подвергшись таким же испытаниям, как Розанна, могла жить такой же страшной жизнью и умереть такой же ужасной смертью.
Сыщик ласково поднял меня и отвел от места, где она погибла.
Мне стало легче дышать, и я теперь видел предметы такими, какими они были в действительности.
Обернувшись на песчаные холмы, я заметил, как перепуганные слуги и рыбак Йолланд бежали к нам узнать, нашлась ли девушка.
В немногих словах сыщик объяснил им, что показывали следы, и сказал, что, должно быть, с нею случилось несчастье.
Потом он задал рыбаку вопрос, опять обернувшись к морю:
— Скажите, могла ли она отплыть в лодке с того выступа скалы, где кончаются ее следы?
Рыбак указал на волны, которые заливали песчаный берег и обдавали облаками пены мыс со всех сторон.
— Никакая лодка, — ответил он, — не могла бы вывезти ее из этого.
Сыщик Кафф посмотрел в последний раз на следы, видневшиеся на песке, которые смывал теперь дождь.
— Итак, — сказал он, — вот доказательство того, что она не могла уехать морем.
Он замолчал и соображал с минуту.
— Ее видели бегущей к этому месту за полчаса до того, как я пришел сюда, — сообщил он Йолланду.