— Я считаю, — ответил сыщик Кафф, — что леди Вериндер одна из умнейших женщин в Англии.
Считаю также, что на розу приятнее смотреть, чем на алмаз.
Где садовник, мистер Беттередж?
Нельзя было добиться от него ни слова более о Лунном камне.
Он потерял уже всякий интерес к своему следствию и непременно хотел отыскать садовника.
Через час я услышал, как они спорили в оранжерее, и предметом их спора опять был шиповник.
Между тем я должен был узнать, не переменил ли мистер Фрэнклин своего намерения уехать от нас на послеполуденном поезде.
Расспросив меня о совещании в комнате миледи и узнав, чем оно кончилось, мистер Фрэнклин тотчас решил дождаться от псе известий из Фризинголла.
Это естественное изменение в его планах, не грозившее людям ничем особенным, мистеру Фрэнклину было не на пользу.
Оно оставляло его в праздности и нерешимости, и, таким образом, все иностранные стороны его характера повыскакивали наружу, как крысы из мешка.
То итальянцем, то немцем, то французом поочередно вбегал он в разные комнаты дома и тотчас же выбегал из них, ни о чем другом не говоря, кроме как об обращении с ним мисс Рэчель, а слушать-то его было некому, кроме меня.
Например, я нашел его в библиотеке, сидящим над картой современной Италии; видимо, он не находил другого способа отвлечься от своих огорчений, кроме постоянных разговоров о них.
— У меня было несколько похвальных стремлений, Беттередж, но что я теперь должен делать с ними?
Во мне дремлет множество хороших качеств, — но только Рэчель могла бы помочь мне вызвать их наружу!
Кабриолет вернулся на полчаса ранее, чем я ожидал.
Миледи решила остаться пока в доме своей сестры.
Грум привез два письма от моей госпожи — одно к мистеру Фрэнклину, другое ко мне.
Письмо, адресованное мистеру Фрэнклину, я отправил к нему в библиотеку.
Письмо ко мне прочел в своей комнате.
Чек, выпавший из письма, когда я распечатал его, доказал мне, — прежде, чем я прочел содержание, — что прекращение следствия о Лунном камне — дело решенное.
Я послал за сыщиком Каффом в оранжерею, чтобы сказать, что желаю сейчас же переговорить с ним.
Сыщик явился, всецело поглощенный мыслями о шиповнике, и объявил, что мистер Бегби в упрямстве не имеет на свете себе равных.
Я просил его не касаться в нашем разговоре подобных недостойных пустяков и обратить все внимание на дело действительно важное.
Он тотчас заметил письмо в моих руках.
— А! — сказал он утомленно. — Вы получили известие от миледи.
Касается ли оно меня, мистер Беттередж?
— Судите сами, мистер Кафф.
И я прочел ему письмо (с должной выразительностью и расстановкой), составленное в следующих выражениях:
“Мой добрый Габриэль, прошу вас сообщить сыщику Каффу, что я исполнила обещание, данное ему в связи со смертью Розанны Спирман, и результаты следующие.
Мисс Вериндер торжественно уверяет, что она никогда не говорила ни слова наедине с Розанной с того самого времени, как эта несчастная женщина поступила ко мне в дом.
Они не встретились даже случайно в ту ночь, когда алмаз исчез, и решительно никаких сношений между ними с утра четверга, когда поднялась тревога, до субботы, когда мисс Вериндер оставила нас, — не было.
Таков был ответ моей дочери, когда я внезапно и коротко сообщила ей о самоубийстве Розанны Спирман”.
Дойдя до этого места, я поднял глаза на мистера Каффа и спросил его, что он об этом думает.
— Я только оскорблю вас, если выскажу мое мнение, — ответил сыщик.
— Продолжайте, мистер Беттередж, продолжайте.
Когда я вспомнил, как этот человек имел дерзость жаловаться на упрямство нашего садовника, язык зачесался у меня “продолжить” своими словами, а не теми, что написаны были в письме моей госпожи.
На этот раз, однако, христианские чувства не изменили мне.
Я твердым голосом продолжал читать письмо миледи:
“Подойдя к мисс Вериндер таким образом, как предлагал полицейский офицер, я потом заговорила с нею, как сама находила нужным, для того чтобы произвести на нее впечатление.
Дважды, перед ее отъездом из дому, я тайно предостерегала ее, что она подвергает себя самым нестерпимым подозрениям.
Сейчас я объяснила без обиняков, что опасения мои оправдались.
Она торжественно и как нельзя более убедительно заверила меня, что, во-первых, не имеет никаких долгов; во-вторых, алмаз не находится и не находился в ее руках с той минуты, как она положила его в шкапчик в среду.
Признания, сделанные моей дочерью, не идут дальше этого.
Она упорно молчит, когда я спрашиваю ее, не может ли она объяснить мне пропажу алмаза.
Она отказывается со слезами, когда я упрашиваю ее быть со мной откровенной.
“Наступит день, когда вы узнаете, почему мне все равно, что меня подозревают, и почему я не откровенна даже с вами.
Я сделала многое для того, чтобы заслужить сострадание моей матери, и не сделала ничего, что заставило бы мою мать краснеть за меня”.
Вот собственные слова моей дочери.
Считаю, что после разговора, происшедшего между полицейским офицером и мною, он должен, хотя он и посторонний человек, узнать так же, как вы, ответ мисс Вериндер.
Прочтите ему мое письмо, а потом отдайте вложенный для него чек.