В-третьих, что Пенелопа слышала их репетицию, такую же, как у актеров, репетирующих свою пьесу.
В-четвертых, что мне не худо в этот вечер присмотреть за столовым серебром.
В-пятых, что Пенелопе хорошо бы успокоиться и оставить своего отца опять вздремнуть на солнышке.
Это показалось мне самым благоразумным заключением.
Если вы хоть сколько-нибудь знаете молодых женщин, вы не удивитесь, услыхав, что Пенелопа не разделила моего мнения.
По словам моей дочери, дело было очень серьезное.
Она особенно напомнила мне третий вопрос индуса: “Имеет ли англичанин это при себе?”
— О батюшка! — воскликнула Пенелопа, всплеснув руками. — Не шутите с этим!
Что значит это?
— Мы спросим мистера Фрэнклина, душа моя, — сказал я, — если можешь подождать, пока приедет мистер Фрэнклин.
Я подмигнул, показывая этим, что шучу.
Но Пенелопа приняла мои слова совершенно серьезно.
Ее озабоченный вид подстрекнул меня.
— Откуда может знать это мистер Фрэнклин? — сказал я.
— Спросите его, — ответила Пенелопа.
— И вы увидите, считает ли он это забавным.
Пустив в меня последней парфянской стрелой, дочь моя ушла.
Я решил после ее ухода действительно спросить мистера Фрэнклина, хотя бы для успокоения Пенелопы.
О пашем с ним разговоре в этот же самый день вы узнаете в свое время.
Но так как я не желаю возбуждать ваше любопытство и держать его неудовлетворенным, прошу разрешения сразу же, прежде чем мы пойдем дальше, предупредить вас, что в нашем с ним разговоре о фокусниках не было и тени шутливости.
К моему величайшему удивлению, мистер Фрэнклин, как и Пенелопа, принял это известие серьезно.
Вы поймете, насколько серьезно, когда узнаете, что, по его мнению, это означало Лунный камень.
Глава IV
Мне, право, стыдно занимать ваше внимание собой и своим соломенным стулом.
Сонный старик на солнечном заднем дворе предмет малоинтересный, я это прекрасно знаю.
Но рассказ должен идти своим чередом, и вам придется помешкать еще немного со мною в ожидании приезда мистера Фрэнклина Блэка.
Прежде чем я снова успел вздремнуть по уходе дочери, меня разбудило бренчание тарелок и блюд в людской, означавшее, что обед готов.
Сам я обедаю в своей комнате и до общего обеда в людской мне дела нет, а потому мне оставалось лишь пожелать им всем хорошего аппетита и опять успокоиться на своем стуле.
Только что вытянул я с этой целью ноги, как прибежала другая женщина.
Не дочь моя на этот раз, а Нанси, судомойка.
Я загородил ей дорогу и подметил, что, когда она просила меня пропустить ее, лицо ее было надуто, — а этого, из принципа, как глава прислуги, я никогда не пропускаю без исследования.
— Это почему вы убежали из-за стола?
Что случилось, Нанси?
Нанси постаралась ускользнуть, не отвечая, но я взял ее за ухо.
Она премиленькая, толстенькая, молоденькая девушка, и я имею обыкновение показывать таким образом свое дружеское внимание к ней.
— Розанна опять опоздала к обеду, — ответила она, — и меня послали за ней.
Вся трудная работа падает на мои плечи в этом доме.
Пустите меня, мистер Беттередж!
Розанна была наша вторая служанка.
Так как я чувствовал сострадание к нашей второй служанке (вы сейчас узнаете, почему) и видел по лицу Нанси, что она побежит и обрушится на свою подругу с бранными словами, которых обстоятельства вовсе не требовали, мне пришло в голову, что у меня сейчас нет никакого дела и что я сам могу сходить за Резанной, и попрошу ее быть вперед исправнее. Я знал, что она терпеливо перенесет это от меня.
— Где Розанна? — спросил я.
— Разумеется, на песках! — ответила Нанси, качая головой.
— Ей, видите ли, опять дурно, и она отпросилась подышать свежим воздухом.
Она выводит меня из себя!
— Воротись обедать, моя милая, — сказал я, — она не выводит меня из себя, и я за ней схожу.
Нанси (у нее прекрасный аппетит) осталась довольна.
Когда у нее довольный вид, она мила; тогда я треплю ее по подбородку.
Это не безнравственно — это привычка.
И вот я взял палку и отправился на пески.
Нет, так дальше дело не пойдет.