— Вы добрый малый, Годфри, — продолжала она, но обращая на меня ни малейшего внимания, — но я уверена, что в вас нет никакого величия; я не верю, чтобы вы обладали каким-либо особым мужеством; и я твердо убеждена, что у вас есть личная причина не говорить о вашем приключении на Нортумберленд-стрит. И я намереваюсь узнать эту причину.
— Причина очень простая, и признаться в ней очень легко, — ответил он с величайшим к ней снисхождением, — мне надоело говорить об этом.
— Вам надоело?
Милый Годфри, я сделаю вам замечание.
— Какое?
— Вы проводите чересчур много времени в женском обществе.
Вы усвоили там две прескверные привычки: серьезно разговаривать о пустяках и лгать из одного удовольствия говорить ложь.
Вы не можете говорить прямо с вашими обожательницами.
Но я намереваюсь заставить вас со мною говорить прямо.
Подите сюда и сядьте.
Я горю нетерпением забросать вас прямыми вопросами и надеюсь заставить вас дать мне прямые ответы.
Она прямо-таки потащила его через всю комнату к стулу у окна, где свет падал бы на его лицо.
Мне тяжела необходимость описывать подобные речи и поступки.
Но между чеком мистера Фрэнклина Блэка, с одной стороны, и святой потребностью в правде с другой, — что в силах я сделать?
Я взглянула на тетушку.
Она сидела неподвижно, по-видимому отнюдь не расположенная вмешиваться.
Никогда раньше не видела я ее в таком оцепенении.
Это была, быть может, реакция после беспокойного времени, проведенного в деревне.
Между тем Рэчель села у окна с мистером Годфри.
Она принялась за вопросы, которыми грозила ему, так же мало обращая внимания на свою мать и на меня, как если бы нас вовсе не было в комнате.
— Полиция ничего не открыла, Годфри?
— Решительно ничего.
— Это действительно правда, что три человека, расставившие вам ловушку, были те самые, которые потом расставили ловушку мистеру Люкеру?
— Не может быть никакого сомнения в этом, милая Рэчель.
— И ни малейшего следа этих людей не было найдено?
— Ни малейшего.
— Думают — не правда ли? — что это те самые три индуса, которые приходили к нам в деревне?
— Кое-кто думает так.
— А вы это думаете?
— Дорогая моя, они завязали мне глаза, прежде чем я успел увидеть их лица.
Я решительно ничего не знаю об этом.
Как могу я высказывать какое-нибудь мнение?
Она, не смущаясь, продолжала свои вопросы.
— Я хочу узнать что-нибудь о мистере Люкере, Годфри.
— Опять мне не везет, Рэчель.
Никто не знает о мистере Люкере менее моего.
— Вы не виделись с ним раньше, до встречи в банке?
— Никогда.
— А позднее вы его видели?
— Да.
Нас допрашивали, и вместе, и поодиночке, в полиции.
— У мистера Люкера, кажется, отняли расписку, которую он получил от своего банкира.
Что это за расписка?
— На какую-то драгоценность, которую он отдал на хранение в банк.
— Так и было сказано в газетах.
Но если этого достаточно для читателей вообще, то мне этого мало.
В расписке банкира было, вероятно, указано, что это за драгоценность?
— Я слышал, Рэчель, что в расписке ничего не было указано.
Драгоценность, принадлежащая мистеру Люкеру, запечатанная его печатью и отданная в банк на хранение, с тем чтобы быть выданной обратно только одному ему, — вот ее форма, и вот все, что я знаю об этом.
Рэчель помолчала с минуту, взглянула на мать и вздохнула.