Потом опять перевела глаза на мистера Годфри и продолжала:
— Наши частные дела, кажется, попали в газеты?
— С прискорбием должен сознаться, что это так.
— И кое-какие праздные люди, совершенно чужие нам, стараются установить связь между тем, что случилось в нашем доме в Йоркшире, и тем, что произошло после этого здесь, в Лондоне?
— Боюсь, что любопытство публики направлено именно в эту сторону.
— Люди, утверждающие, что трое неизвестных, оскорбивших вас и мистера Люкера, это те же индусы, говорят также, что и драгоценность…
Тут Рэчель остановилась.
Она делалась постепенно все бледнее и бледнее.
Необыкновенно черные волосы ее сделали эту бледность, по контрасту, такой страшной, что мы все думали, она упадет в обморок в ту минуту, когда остановилась на середине своего вопроса.
Милый мистер Годфри сделал вторую попытку встать со стула.
Тетушка умоляла ее не говорить более.
Я поспешила на помощь тетушке со скромным залогом мира в виде склянки с нюхательной солью.
— Годфри, оставайтесь на своем месте.
Мама, нет ни малейшей причины пугаться за меня.
Клак, вы умираете от желания услышать конец, — я не упаду в обморок специально для того, чтобы сделать вам одолжение.
Таковы были подлинные ее слова, я записала их в дневнике тотчас, как вернулась домой.
Она опять обратилась к мистеру Годфри.
С упорством, на которое страшно было смотреть, она опять вернулась к прерванной фразе, на которой остановилась, и докончила ее:
— Скажите мне прямо, Годфри, говорит ли кто-нибудь, что драгоценность мистера Люкера — Лунный камень?
Едва лишь упоминание об алмазе сорвалось с ее губ, я увидела перемену в моем чудном друге.
Лицо его потемнело.
Его покинула присущая ему мягкость в обращении, составлявшая одну из главных его прелестей.
Ответ его был преисполнен благородного негодования.
— Они говорят это! — воскликнул он.
— Есть люди, не останавливающиеся перед тем, чтобы обвинить мистера Люкера в обмане во имя каких-то частных личных интересов.
Он снова и снова торжественно клянется в ответ на клевету, что никогда в жизни даже и не слышал о Лунном камне.
А эти низкие люди отвечают, — без тени каких-либо доказательств, — что у него есть причины быть скрытным. Мы отказываемся верить его клятве!
Стыд и позор!
Пока он говорил, Рэчель глядела на него как-то странно, — не берусь описать, до чего странно.
Когда он кончил, она сказала:
— Если принять во внимание, что мистер Люкер едва вам знаком, вы что-то уж очень горячо ратуете за его интересы, Годфри.
Мой талантливый друг дал ей один из самых истинно-евангельских ответов, какие я когда-либо в жизни слышала:
— Надеюсь, Рэчель, я горячо ратую за интересы каждого притесняемого человека.
Тон, каким были сказаны эти слова, мог бы растопить камень.
Но — о, друзья мои! — что такое твердость камня?
Ничто перед твердостью необращенного сердца человеческого!
Она фыркнула.
Я краснею, вспоминая это: фыркнула ему в лицо.
— Приберегите ваши благородные фразы для женского комитета, Годфри.
Я убеждена, что скандал, коснувшийся Люкера, не пощадил и вас.
Даже оцепенение тетушки прошло при этих словах.
— Рэчель, дорогая, — вступилась она, — вы не имеете права так говорить!
— Я не имею в виду ничего плохого, мама, я говорю это с добрыми намерениями.
Потерпите еще минутку, и вы увидите.
Она опять взглянула на мистера Годфри с выражением, похожим на внезапную жалость.
Она зашла так далеко, так несовместимо с женским достоинством, что позволила себе взять его за руку.
— Я уверена, что догадываюсь о причине вашего нежелания говорить на эту тему с моей матерью и со мной.
Несчастная случайность соединила ваше имя в глазах людей с именем мистера Люкера.
Вы рассказали мне о скандальных слухах, которые ходят про него.
Скажите мне, какие скандальные слухи ходят про вас?