Она замолчала, перебежала в комнату и упала на колени у ног матери.
— О, мама! мама! мама!
Я, должно быть, сумасшедшая, не правда ли? Не открыть истины даже теперь!
Она была так возбуждена, что не заметила состояния своей матери. Она опять вскочила на ноги и в одно мгновение очутилась возле мистера Годфри.
— Я не позволю, чтобы вас, не позволю, чтобы какого-нибудь невинного человека обвинили и обесчестили по моей вине.
Если вы не хотите повести меня к судье, напишите сейчас заявление о вашей невиновности, и я подпишу его.
Сделайте, что я говорю вам, Годфри, или я напечатаю об этом в газетах, выбегу и стану кричать об этом на улицах!
Мы не станем уверять, что слова эти были внушены угрызениями совести, — мы скажем, что они были внушены истерикой.
Снисходительный мистер Годфри успокоил ее, взяв лист бумаги и написав заявление.
Она подписала его с лихорадочной торопливостью.
— Показывайте это везде, не думайте обо мне, — сказала она, подавая ему бумагу.
— Боюсь, Годфри, что в мыслях моих я не была к вам до сих пор справедлива.
Вы не такой эгоист, вы гораздо добрее, чем я думала.
Приходите к нам, когда сможете, и я постараюсь загладить ту несправедливость, с которой обошлась с вами.
Она подала ему руку.
Увы! Как жалка наша падшая натура!
Увы! Мистер Годфри — он не только забылся до такой степени, что поцеловал ее руку, — он ответил ей кротким тоном, который сам по себе, при данных обстоятельствах, был греховным:
— Я приду, дорогая, с условием, чтобы мы больше не говорили об этом ненавистном предмете.
Прежде чем кто-нибудь из нас успел сказать еще слово, раздался громкий стук в дверь.
Я выглянула в окно и увидела Мирское, Плоть и Дьявола, ожидавших перед домом в виде кареты и лошадей, напудренного лакея и трех женщин, одетых до такой степени смело, что еще ни разу в моей жизни не доводилось мне видеть что-либо подобное.
Рэчель вздрогнула и пришла в себя.
Она приблизилась к своей матери.
— За мной заехали взять меня на цветочную выставку, — сказала она.
— Одно словечко, мама, прежде чем я пойду.
Я не огорчила вас?
Капли произвели свое действие.
Цвет лица бедной моей тетки принял свой естественный оттенок.
— Нет, нет, душа моя, — сказала она, — поезжай со своими друзьями и повеселись.
Дочь наклонилась к ней и поцеловала ее.
Я стояла возле двери, когда Рэчель выходила из комнаты.
Новая перемена — она была в слезах.
Я с интересом наблюдала за мгновенным смягчением этого ожесточенного сердца.
Я склонна уже была сказать ей несколько серьезных слов.
Увы! Моя симпатия, вызванная добрыми намерениями, только оскорбила ее.
“С какой стати вы жалеете меня? — спросила она горьким шепотом.
— Разве вы не видите, что я счастлива?
Я еду на цветочную выставку, Клак; и у меня самая красивая шляпка во всем Лондоне”.
Она завершила эту насмешку надо мной воздушным поцелуем в мой адрес и выбежала из комнаты.
Вернувшись к тетушке, я заметила, что милый мистер Годфри тихо ищет что-то по всем углам комнаты.
Прежде чем я успела предложить ему помощь, он уже нашел то, что искал.
Он вернулся к своей тетке и ко мне с заявлением о его невиновности в одной руке и с коробочкой серных спичек в другой.
— Дорогая тетя, маленький заговор, — сказал он.
— Дорогая мисс Клак, благочестивый обман, извинительный даже с точки зрения вашей высокой нравственной прямоты!
Прошу вас, оставьте Рэчель в убеждении, что я принимаю великодушное самопожертвование, с каким она подписала эту бумагу.
И прошу вас, будьте свидетельницами, что я уничтожил эту бумагу в вашем присутствии, прежде чем выйти из этого дома!
Он зажег спичку и сжег бумагу на тарелке, стоявшей на столе.
— Маленькая неприятность, случившаяся со мной, — сущий пустяк, — несравнимо важнее сохранить это чистое имя от мирской заразы.
Вот!
Безобидная маленькая кучка золы, и наша милая впечатлительная Рэчель никогда не узнает о том, что мы сделали.
Каковы ваши чувства сейчас?