Я боюсь, что совет врача гораздо нужнее вам, чем вашей дочери”.
Он задал мне несколько вопросов, которым я не придавала никакого значения, пока но заметила, что мои ответы огорчают его.
Кончилось тем, что он условился приехать ко мне со своим другом, также доктором, на следующий день, в такой час, когда Рэчель не будет дома.
Результаты этого визита очень ласково и осторожно сообщены мне. Осмотр показал обоим врачам, что потеряно было много драгоценного времени, которое уже нельзя вернуть, и что болезнь моя стала уже недоступна их искусству.
Более чем два года я страдаю болезнью сердца, которая, не проявляя симптомов, способных напугать меня, мало-помалу гибельно разрушала мое здоровье.
Я могу прожить еще несколько месяцев или умереть раньше, в течение сегодняшнего дня, — на этот счет доктора не могут, или не решаются, сказать ничего определенного.
Не стану утверждать, моя милая, что я не переживала тяжелых минут, узнав о своем настоящем положении.
Но сейчас я уже покорилась своей участи и всеми силами стараюсь привести в порядок свои мирские дела.
Я беспокоюсь лишь об одном, — чтобы Рэчель не узнала правды.
Если она ее узнает, она тотчас припишет мою болезнь беспокойству по поводу алмаза и станет горько упрекать себя, бедняжка, за то, в чем сама не виновата.
Оба врача согласны, что болезнь началась года два, если не три тому назад.
Я уверена, что вы сохраните мою тайну, Друзилла, — я вижу искреннюю горесть и сочувствие на вашем лице.
Горесть и сочувствие!
О, не этих языческих чувств следовало ожидать от англичанки, глубоко преданной христианской вере!
Тетушка и не воображала, какой трепет набожной признательности пробежал по моим жилам, когда она приблизилась к концу своего печального рассказа.
Что за поприще для полезной деятельности открывалось предо мною!
Возлюбленная моя родственница и погибающая ближняя стояла на краю великой перемены, совершенно не приготовившись, и благость провидения заставила ее открыть свое положение мне!
Как я могу описать радость, с какою я тотчас вспомнила, что драгоценных друзей среди церковных пастырей, на которых могла бы в этом деле положиться, я насчитываю не единицы, а десятки!
Я заключила тетушку в свои объятия, — избыток переполнявшей меня нежности не мог теперь удовлетвориться ничем меньшим, нежели объятие.
— О, — произнесла я набожно, — какой невыразимый интерес внушаете вы мне!
О, какую пользу намерена я принести вам, прежде чем мы с вами расстанемся, душечка!
Подготовив ее двумя—тремя серьезными словами, я предложила ей выбор между драгоценными духовными пастырями, которые все занимались делом милосердия с утра до вечера в этих окрестностях и одинаково блистали неистощимым красноречием, и одинаково готовы были пустить в ход свои дарования по одному моему слову.
Увы! Я не встретила должного отклика.
На лице бедной леди Вериндер выразились недоумение и испуг, и она отвечала на все, что я могла сказать ей, чисто мирскими возражениями: что она слишком слаба физически для встреч с посторонними людьми.
Я уступила — разумеется, на первое время.
Огромная опытность чтицы и проповедницы подсказала мне, что это был случай, когда еще требовалась подготовка путем соответствующего чтения.
У меня была маленькая библиотечка, целиком подходящая к данному случаю, рассчитанная на то, чтобы пробудить, убедить, подготовить, просветить и подкрепить тетушку.
— Вы не откажетесь прочитать, дорогая моя, не правда ли? — сказала я самым умильным тоном, — не откажетесь прочитать, если я принесу вам мои собственные драгоценные книги?
Листы загнуты в надлежащих местах, тетушка.
А карандашом сделаны отметки там, где вы должны остановиться и спросить себя:
“Применимо ли это ко мне?” Даже такая простая просьба — столь сильно нечестивое влияние света! — как будто испугала тетушку.
Она ответила, бросив на меня взгляд удивления, который было и поучительно и вместе с тем страшно видеть: — Я сделаю, что могу, Друзилла, чтобы доставить вам удовольствие.
Нельзя было терять ни минуты.
Часы на камине показали мне, что я едва успею сбегать домой, запастись первой серией избранных книг (скажем, всего лишь дюжиной) и вернуться вовремя, — чтобы застать стряпчего и расписаться как свидетельница на завещании леди Вериндер.
Дав слово непременно вернуться к пяти часам, я поспешила по моему благотворительному делу.
Когда дело идет о собственных моих интересах, я смиренно довольствуюсь омнибусом.
Вы получите полное представление о моей преданности интересам тетушки, если узнаете, что в данном случае я разорилась на кэб.
Приехав домой, я выбрала и покрыла отметками первую серию для чтения и вернулась на Монтегю-сквер с дюжиной книг в дорожном мешке, подобных которым не сыщешь в литературе никакой другой европейской страны.
Я заплатила кучеру только то, что ему следовало.
Он взял деньги с ругательством, а я немедленно протянула ему один из моих трактатов.
Если бы я приставила ему ко лбу пистолет, этот негодяй не обнаружил бы большего испуга.
Он вскочил на козлы и с нечестивыми восклицаниями недовольства ускакал во весь опор.
И совершенно напрасно, — могу вам сказать это с радостью: я — таки успела посеять добрые семена, вопреки его собственной воле, бросив второй трактат в окно его кэба.
К моему великому облегчению, дверь отворила не служанка в чепчике с лентами, а лакей, доложивший мне, что приехал доктор и все еще сидит, запершись, с леди Вериндер.
Мистер Брефф, стряпчий, также приехал с минуту назад и ждет в библиотеке.
Меня провели в библиотеку и просили обождать.
Брефф, казалось, был удивлен, увидев меня.
Он семейный стряпчий, и мы не раз встречались с ним в доме леди Вериндер.
Я с огорчением должна сказать, что он постарел и поседел, занимаясь мирскими делами.
В деловые свои часы этот человек был избранным пророком Закона и Мамоны, а в свободные часы одинаково был способен прочесть роман и разорвать брошюру.