Любимые музыкальные пьесы тетушки лежали на фортепиано.
Я засунула две книги между нотами.
Еще одну книгу я положила в дальней гостиной под неоконченным вышиванием: я знала, что это работа леди Вериндер.
Третья маленькая комнатка находилась возле дальней гостиной, и была отделена от нее портьерами, а не дверью.
Простой старинный веер тетушки лежал на камине.
Я раскрыла девятую книгу на одном весьма полезном месте, а веер положила вместо закладки.
Тут возник вопрос, не пробраться ли мне еще выше, в спальню, — рискуя, без сомнения, подвергнуться оскорблению, если особа в чепчике с лентами находится в это время на верхнем этаже и увидит меня.
Но — о боже! — что ж из этого?
Неужели бедной христианке страшны оскорбления?
Я отправилась наверх, готовая вынести все.
Везде было тихо и пусто — кажется, это был час чаепития прислуги.
Первою комнатой была спальня тетушки.
Миниатюрный портрет дорогого покойного дядюшки, сэра Джона, висел на стене против постели.
Он как будто улыбался мне, как будто говорил:
“Друзилла, положи сюда книгу”.
По обе стороны постели тетушки стояли столики.
Она страдала бессонницей, и по ночам ей нужны были (или казалось, что нужны) различные предметы.
Я положила одну книгу возле серных спичек с одной стороны и еще одну книгу под коробочку с шоколадными лепешками — с другой.
Понадобится ли ей огонь или понадобится ей лепешечка, драгоценная книга бросится ей в глаза или попадется под руку и в каждом случае будет говорить с безмолвным красноречием:
“Изведай меня! Изведай меня!”
Только одна еще книга оставалась теперь на дне мешка, и только одна комната, в которой я еще не бывала — ванная, примыкавшая к спальне.
Я заглянула туда, и священный внутренний голос, никогда не обманывающий, шепнул мне:
“Ты положила ее повсюду, Друзилла, положи теперь и в ванной, и дело твое будет сделано”.
Я заметила утренний халат, брошенный на стул.
В этом халате был карман, и туда я всунула последнюю книгу.
Можно ли выразить словами сладостное сознание исполненного долга, охватившее меня, когда я выскользнула из дому, не замеченная никем, и очутилась на улице с пустым мешком под мышкой?
У меня было так легко на сердце, как будто я опять стала ребенком. Опять стала ребенком!
Когда я проснулась на следующее утро, — о, какою молодою почувствовала я себя!
Я могла бы прибавить: какой молодой казалась я, будь я способна распространяться о моем тленном теле.
Но я неспособна — и не прибавлю ничего.
Когда приблизилось время завтрака — не ради человеческих потребностей, но ради свидания с милой тетушкой, — я надела шляпу, чтоб отправиться на Монтегю-сквер.
Только-только я приготовилась, как служанка квартиры, где я тогда жила, заглянула в дверь и сказала:
— Слуга от леди Вериндер к мисс Клак.
Я занимала нижний этаж во время своего пребывания в Лондоне.
Гостиная моя была очень мала, очень низка и очень скудно меблирована, но зато как опрятна!
Я заглянула в коридор, посмотреть, кто из прислуги леди Вериндер пришел за мной.
Это был молодой лакей Самюэль — вежливый, румяный мужчина, со сметливым выражением лица и с очень услужливыми манерами.
Я всегда чувствовала духовное расположение к Самюэлю и желание сказать ему несколько поучительных слов.
На этот раз я пригласила его в гостиную.
Он вошел с большим свертком под мышкой.
Он положил его на стол с таким видом, словно боялся этого свертка.
— Миледи приказала вам кланяться, мисс, и сказать, что вы найдете тут письмо.
Исполнив поручение, румяный молодой лакей удивил меня тем, что как будто хотел тотчас повернуться и убежать.
Я удержала его, чтобы задать ему несколько ласковых вопросов.
Смогу ли я увидеть тетушку, если зайду на Монтегю-сквер?
Нет, она уехала кататься.
Мисс Рэчель поехала с нею, и мистер Эбльуайт тоже сел с ними в коляску.
Зная, как сильно милый мистер Годфри запустил свои благотворительные занятия, я нашла странным такое праздное катание.
Задержав Самюэля уже в дверях, я задала еще несколько ласковых вопросов.
Мисс Рэчель едет сегодня на бал, а мистер Эбльуайт условился прибыть к вечернему кофе и уехать с нею.