Любовник леди Чаттерли
1
В столь горькое время выпало нам жить, что мы тщимся не замечать эту горечь.
Приходит беда, рушит нашу жизнь, а мы сразу же прямо на руинах наново торим тропки к надежде.
Тяжкий это труд. Впереди - рытвины да преграды. Мы их либо обходим, либо, с грехом пополам, берем приступом.
Но какие бы невзгоды на нас ни обрушивались, жизнь идет своим чередом.
Так примерно рассуждала Констанция Чаттерли.
Война в пух и прах разбила ее благополучие.
Что ж, дорого приходится платить за уроки житейской мудрости.
Констанция вышла замуж за Клиффорда Чаттерли в 1917 году - его в ту пору отпустили из армии на побывку.
Промелькнул медовый месяц, и Клиффорд уехал обратно во Фландрию. А через полгода его, израненного, едва живого, привезли домой.
Констанции исполнилось двадцать три года, Клиффорду - двадцать девять.
Он отчаянно боролся со смертью, явив завидную волю, и мало-помалу шел на поправку.
Два года колдовали над ним врачи и вернули его к жизни, прописав, правда, разные снадобья. Но ниже пояса тело Клиффорда так и осталось недвижным.
Шел 1920 год.
Клиффорд и Констанция обосновались в родовом гнезде Чаттерли - усадьбе Рагби.
Старый баронет уже умер, сын унаследовал титул, его стали величать сэром Клиффордом, а Констанцию - леди Чаттерли.
Семейную жизнь им пришлось начинать в довольно запустелом доме на довольно скромные средства.
Из близкой родни у Клиффорда осталась лишь старшая сестра, да и та жила отдельно.
Старший брат погиб на войне.
Клиффорд знал, что детей у него не будет и что род Чаттерли просуществует, покуда живы он сам и его усадьба в закопченном и задымленном сердце Англии.
Увечье не столь удручало его.
Передвигаться он мог на кресле-каталке и заказал себе кресло на колесах, с моторчиком. Неспешно объезжал он сад и чудесный печальный парк. Втайне Клиффорд гордился им, на людях же упоминал с пренебрежением.
Клиффорд так настрадался, что почти избыл самое способность страдать.
По-прежнему держался чуть сдержанно, по-прежнему в голубых дерзких глазах светился ум, по-прежнему на румяном лице играла бодрая, если не сказать веселая, улыбка, по-прежнему широки плечи и крепки руки.
Одежду он носил самую дорогую, галстуки - самые красивые и модные.
И все же читалась в лице настороженность, а во взгляде порой сквозила отрешенность, присущая калекам.
Заглянув в лицо смерти, он теперь принимал жизнь (точнее, то, что ему осталось) как бесценный и чудесный дар.
Да, он выстоял, вынес все тяготы и гордился собою, и об этом говорил взгляд умных беспокойных глаз.
Но слишком тяжел был удар - что-то надломилось у него в душе, какие-то чувства безвозвратно исчезли.
Опустошенность и безразличие легли на сердце.
У его жены Констанции были мягкие каштановые волосы, румяное, простодушное, как у деревенской девушки, лицо, крепкое тело.
Движения обманчиво плавны и неспешны - не угадать недюжинной внутренней силы. Большие, будто вечно вопрошающие глаза, тихий, мягкий говорок - ни дать ни взять только что из соседней деревушки заявилась.
Но внешность обманчива.
Ее отец - некогда известный художник, член Королевской Академии, достопочтенный сэр Малькольм Рид.
Мать - женщина образованная, сторонница фабианства в политике, взращенная на традициях Возрождения в искусстве, столь пышно расцветших в середине прошлого века [имеется в виду группа английских поэтов и художников "Прерафаэлитское братство"].
В кругу художников и просвещенных социалистов Констанция и ее сестра Хильда воспитывались, можно сказать, в современнейшей эстетической атмосфере, без мещанских условностей и предрассудков.
Девочек возили в Париж, Флоренцию, Рим - надышаться подлинным искусством; в Гаагу и Берлин - на съезды социалистов; на каких только языках там не произносились речи! Но это отнюдь не смущало присутствующих.
Итак, сызмальства окунувшись в сферы высокого искусства и теории справедливого жизнеустройства, девочки ничуть не тушевались, чувствовали себя в родной стихии.
Столичный лоск в них прекрасно уживался с ограниченностью провинциалок; И как хорошо сочеталось их простодушное суждение о мировом искусстве с высокими идеалами справедливого общества!
Лет пятнадцати их послали в Дрезден. Там, помимо всего прочего, им предстояло приобщиться к миру музыки.
Время они провели замечательно.
Жили в студенческой среде. Жарко спорили с юношами о философии, общественной жизни, искусстве и ни в чем не уступали сильному полу, пожалуй, даже превосходили: как-никак они - женщины!
Ходили в походы по лесам, и у ладных спутников непременно оказывались гитары.
Сколько песен они перепели, наслаждаясь свободой.
Свобода!
Какое великое слово!
Перед ними распахнут весь мир, их привечают предрассветные леса, рядом - здоровые молодые парни. Делай что хочешь, говори (это еще важнее!) что хочешь!
Ведь разговоры, страстные споры, обмен мнениями - главное!
А любовь - нечто второстепенное.