- Вот именно! - мгновенно повернувшись к ней, ответил Микаэлис. - Но эта популярность - мираж, и только.
Мираж и сама публика, если на то пошло.
И мои пьесы тоже мираж, в них нет ничего особенного.
Дело в другом.
Как с погодой: какой суждено быть, такая и установится.
В чуть навыкате глазах у него таилось бездонное, безнадежное разочарование. Вот он медленно поднял взгляд на Конни, и она вздрогнула.
Микаэлис вдруг представился ей очень старым, безмерно старым; в нем будто запечатлелись пласты разных эпох и поколений, пласты разочарования. И в то же время он походил на обездоленного ребенка.
Да, в каком-то смысле он изгой. Но чувствовалась в нем и отчаянная храбрость - как у загнанной в угол крысы.
- И все же за свою жизнь вы сделали очень и очень много, - задумчиво произнес Клиффорд.
- Мне уже тридцать... да, тридцать! - воскликнул Микаэлис и вдруг, непонятно почему, глухо рассмеялся. Слышались в его смехе и торжество, и горечь.
- Вы одиноки? - спросила Конни.
- То есть?
Живу ли я один?
У меня есть слуга, грек, как он утверждает, и совершенный недотепа.
Но я к нему привык.
Собираюсь жениться.
Да, жениться необходимо!
- Вы словно об удалении гланд говорите! - улыбнулась Конни. - Неужто жениться так тягостно?
Микаэлис восхищенно взглянул на нее. - Вы угадали, леди Чаттерли! Выбор - страшное бремя!
Простите, но меня не привлекают ни англичанки, ни даже ирландки.
- Возьмите в жены американку, - посоветовал Клиффорд.
- Американку! - глухо рассмеялся Микаэлис. - Нет уж, я попросил слугу, чтобы он мне турчанку нашел или какую-нибудь женщину с Востока.
Конни надивиться не могла на это дитя сногсшибательной удачи: такой необычный, такой задумчивый и печальный... Поговаривали, что только постановки в Америке сулят ему пятьдесят тысяч долларов ежегодно.
Порой он казался ей красивым: склоненное в профиль лицо его напоминало африканскую маску слоновой кости - чуть навыкате глаза, рельефные дуги волевых бровей, застывшие неулыбчивые губы. И в неподвижности этой - несуетная созерцательность, отрешенность от времени. Таким намеренно изображают Будду. А в африканских масках никакой намеренности - все естественно и просто - в них извечное смирение целой расы.
Сколько же ей уготовано судьбой терпеть и смиряться! Иное дело - мы: всяк сам по себе, топорщится, противится судьбе.
Барахтаемся, точно крысы в омуте, пытаемся выплыть.
Конни вдруг захлестнула волна жалости к этому человеку, странная, брезгливая жалость, но столь великая, что впору сравнить с любовью.
Изгой!
Ведь он же изгой!
"Нахал", "пройдоха" - бросали ему в лицо.
Да в Клиффорде в сто раз больше и самомнения и нахальства!
Да и глупости тоже!
Микаэлис быстро смекнул, что покорил хозяйку дома.
И во взгляде больших карих глаз засквозила отстраненность.
Он хладнокровно оценивал Конни, равно как и впечатление, которое на нее произвел.
С англичанкой даже в любви он навечно обречен оставаться изгоем.
Женщины, однако, нередко льнули к нему. В том числе и англичанки.
С Клиффордом Микаэлис держался независимо и раскованно, смекнув, что и этот - такой же чужак в аристократической стае. Им более по душе рычать друг на друга, нежели улыбаться. Но обстоятельства сильнее.
С Конни он не был столь самоуверен.
Завтракали они в покоях - в столовой Клиффорд обычно появлялся лишь к обеду, а в утренний час там было не очень-то уютно.
После кофе Микаэлис - непоседа и суетник - затосковал, не зная, чем заняться.
Стоял чудесный ноябрьский день... чудесный, конечно, по меркам Рагби.
Микаэлис загляделся на печальный парк.
Господи!
Какая красота!
Микаэлис послал слугу узнать, нельзя ли чем услужить леди Чаттерли - он собирается поехать в Шеффилд.
Слуга вернулся с ответом: хозяйка просит пожаловать к ней в гостиную.
Гостиная Конни располагалась на верхнем этаже в центральной части дома.
Покои и гостиная Клиффорда, разумеется, на первом.
Микаэлису польстило приглашение в апартаменты хозяйки.