И Конни первый раз в жизни осознала, какое тонкое и сложное чувство ненависть.
Первый раз она отчетливо поняла, что ненавидит Клиффорда, ненавидит лютой ненавистью. Она бы хотела, чтобы он просто перестал существовать.
И что странно: ненавидя его, честно признаваясь себе в этом, она чувствовала освобождение и жажду жить. "Да, я ненавижу его и жить с ним не буду", - пронеслось у нее в голове.
На ровной дороге егерю было нетрудно одному толкать кресло.
Чтобы продемонстрировать полнейшее душевное равновесие, Клиффорд завел разговор о семейных делах - тетушке Еве, живущей в Дьеппе, сэре Малькольме, который спрашивал в письме, как Конни поедет в Венецию: с ним в поезде или с Хильдой в ее маленьком авто.
- Я, конечно, предпочитаю поезд, - сказала Конни. - Не люблю длинные поездки в автомобиле, летом такая пылища.
Но мне бы хотелось знать и мнение Хильды.
- А она, наверное, захочет ехать с тобой. - Скорее всего! Подожди, я помогу, опять начинается подъем. Знаешь, какое тяжелое кресло!
Она опять пошла рядом с егерем, толкая кресло по усыпанной розоватым гравием тропе.
Ее нисколько не волновало, что их могут увидеть вместе.
- Почему бы не оставить меня здесь и не позвать Филда? Эта работа ему по силам, - сказал Клиффорд.
- Да тут уж близко, - ответила Конни, тяжело дыша.
Но преодолев подъем, опять остановились на отдых, и у нее и у Меллорса пот лил по лицу градом.
И странная вещь - поначалу они чувствовали холодную отчужденность, но совместное старание опять сблизило их.
- Большое спасибо, Меллорс, - проговорил у дверей дома Клиффорд. - Просто надо сменить мотор, вот и все.
Зайдите на кухню, там вас покормят.
Время обеденное.
- Благодарю вас, сэр Клиффорд.
По воскресеньям я обедаю у матушки.
- Ну, как знаете.
Меллорс надел куртку, бросил взгляд на Конни и козырнул.
Конни поднялась наверх разъяренная.
За обедом она дала волю чувствам.
- Почему ты с таким пренебрежением относишься к другим людям?
- К кому, например?
- К нашему лесничему.
Если это привилегия правящего класса, мне тебя жалко.
- А в чем, собственно, дело?
- Человек был тяжело болен. И все еще физически не окреп.
Поверь мне, будь я у тебя в услужении, ты бы насиделся сегодня в лесу в этом идиотском кресле.
- Охотно верю.
- Вообрази, это он сидит в кресле с парализованными ногами и ведет себя как ты сегодня, интересно, что бы ты сделал на его месте?
- Моя дорогая христианочка, это смешение людей и личностей отдает дурным тоном.
- А твое гнусное чистоплюйское презрение к людям отдает, отдает...
Даже слов не нахожу. Ты и твой правящий класс с этим вечным noblesse oblige [положение обязывает (фр.)].
- К чему же мое положение обязывает меня?
Питать никому не нужное сострадание к моему лесничему?
Нет уж, увольте.
Уступаю это моей жене - воинствующей христианке.
- Господи, он ведь такой же человек, как и ты.
- Мой лесничий мне служит, я плачу ему два фунта в неделю и даю кров. Что еще надо?
- Плачу!
За что ты ему платишь эти два фунта плюс кров?
- За его службу.
- Служба!
Я бы на его месте сказала тебе, не нужны мне ни ваши фунты, ни ваш кров.
- Вероятно, и он бы не прочь это сказать. Да не может позволить себе такой роскоши.
- И это значит управлять людьми! Нет, тебе это не дано, не обольщайся!
Просто слепая судьба послала тебе больше денег, чем другим. Вот ты и нанимаешь людей работать на себя за два фунта в неделю пол угрозой голодной смерти.
И это называется управление. Никому от тебя никакой пользы.