- Ничего не буду, - ответила она, взглянув на чашки, стоявшие на столе. - А ты что-нибудь съешь.
- Я тоже не хочу. Вот собаку пора кормить.
Он без смущения затопал по кирпичному полу и положил в миску еды. Собака тревожно взглянула на него и отвернулась.
- Что морду воротишь? Это твоя еда. Ни с чем, матушка, права будешь, съешь.
Он поставил миску на коврик у лестницы, а сам сел на стул, стоявший у стенки, и стал снимать гетры с ботинками.
Но собака не стала есть, подошла к нему, села и, задрав морду, жалобно уставилась на него.
Он медленно расстегивал пряжки на гетрах.
Собака еще ближе подвинулась к нему.
- Что с тобой? Ты нервничаешь, потому что в доме чужой? Но это просто женщина. Так что иди и трескай, что дали.
Он погладил собаку по голове, и она потерлась мордой о его колено.
Он медленно, мягко подергал длинное шелковистое ухо. - Иди! - приказал он. - Иди и ешь свой ужин. Иди!
Он придвинул стул, на котором сидел, к коврику, где стояла миска; собака не спеша подошла к ней и стала есть.
- Ты любишь собак? - спросила Конни.
- Не сказал бы.
Слишком они ручные, слишком привязчивы.
Наконец он стянул гетры и стал расшнуровывать тяжелые ботинки.
Конни отвернулась от огня.
Как убого обставлена комната!
И только одно украшение - увеличенная фотография молодой четы на стене; по-видимому, он с женой, лицо у молодой-женщины вздорное и самоуверенное.
- Это ты? - спросила Конни.
Он повернулся чуть не на девяносто градусов и взглянул на фотографию, висевшую у него над головой.
- Да! Это мы перед свадьбой. Мне здесь двадцать один год.
Он смотрел на фотографию пустыми глазами.
- Тебе она нравится? - спросила Конни.
- Нравится? Конечно нет! Мне она никогда не нравилась.
Жена настояла, чтобы мы сфотографировались вот так, вместе.
И он принялся опять за свои ботинки.
- Если она тебе не нравится, зачем ты ее здесь держишь? Отдал бы жене.
- Она взяла из дома все, что хотела, - сказал он, неожиданно улыбнувшись. - А это оставила.
- Тогда почему ты ее не снимешь? Как воспоминание?
- Нет. Я никогда на нее не гляжу.
Я даже забыл, что она здесь висит.
Она здесь с первого дня, как мы сюда въехали.
- А почему бы ее не сжечь?
Он опять повернулся и взглянул на фотографию.
Она была в чудовищной коричневой с золотом рамке.
С нее смотрел гладко выбритый, напряженный, очень молодой парень в довольно высоком воротнике, а рядом - пухлая, с задиристым лицом девушка, с взбитыми завитыми волосами, в темной атласной блузке.
- Неплохая мысль, - сказал он.
Стащив, наконец, ботинки, он надел шлепанцы, затем встал на стул и снял фотографию.
Под ней на бледно-зеленых обоях осталось более яркое пятно.
- Пыль можно не вытирать, - сказал он, поставив фотографию к стене.
Принес из моечной молоток с клещами.
И, сев на тот же стул, принялся отдирать бумагу с другой стороны рамки, вынул гвоздики, удерживающие заднюю планку; работал он аккуратно, со спокойной сосредоточенностью, так характерной для него.
И наконец-то, сняв планку, извлек самое фотографию.
- Вот каким я тогда был, - проговорил он, вглядываясь с изумлением в забытый снимок. - Молодой пастор-тихоня и бой-баба.
- Дай, я посмотрю.
На фотографии он был весь чистенький, гладко выбритый, опрятный. Один из тех чистеньких молодых людей, каких было много лет двадцать назад.
Но и тогда, свидетельствовала фотография, глаза у него смотрели живо и бесстрашно.
А женщина была не просто "бой-баба"; несмотря на тяжелый подбородок, в ней была своя женская привлекательность.
- Такие вещи нельзя хранить, - сказала Конни. - Так вообще сниматься нельзя.