Я был на седьмом небе, а ей это было не надо. Она просто ничего не хотела.
Она обожала меня, восхищалась мной, любила разговаривать со мной, целоваться; и это все.
Остальное ей было не нужно. И таких женщин, как она, много. А мне как раз нужно было остальное.
Начались ссоры. Я был неумолим и покинул ее.
После этого у меня была другая женщина, учительница; о ней злословили, что она путалась с женатым мужчиной и довела его почти до безумия.
Это была пухлая белокожая красотка, старше меня, и к тому же недурно играла на скрипке.
И скажу тебе, эта женщина была сам дьявол. Она любила в любви все, кроме секса.
Она льнула ко мне, нежничала, осыпала всевозможными ласками, но стоило делу дойти до главного, она стискивала зубы и от нее шли волны ненависти.
Я старался перебороть ее, но чувствовал, что ее ненависть буквально замораживает меня.
Так что все опять кончилось плачевно. Мне было очень скверно.
Я хотел, чтобы со мной была женщина, которая любила бы меня и все остальное.
И тут появилась Берта Куттс. Когда я был маленьким, Куттсы жили рядом с нами, так что я хорошо их знал. Люди они были совсем простые.
Ну вот. Берта выросла и уехала в Бирмингем, нашла себе какое-то место. Она утверждала, что компаньонки, но у нас шушукались, что Берта поступила служанкой или еще кем-то в номера.
Как бы то ни было, как раз в то время, когда я был по уши сыт учительницей - мне шел тогда двадцать второй год, - Берта вернулась из Бирмингема, вся расфуфыренная, жеманная и довольно-таки соблазнительная.
А я был к этому времени на грани самоубийства.
Бросил свою работу в Баттерли: я считал, что своим тщедушным сложением я обязан сидячей работе клерка. Вернулся в Тивершолл и нанялся старшим кузнецом, подковывал шахтных лошадей.
Мой отец был коваль, и я часто помогал ему. Я любил эту работу, любил лошадей, и все кое-как наладилось.
Я как бы забыл правильный литературный язык. И опять заговорил языком простого народа.
Правда, книги я по-прежнему любил. Так я и кузнечил. У меня была своя двуколка, запряженная пони, и я был сам себе хозяин.
Отец после смерти оставил мне триста фунтов.
И я стал гулять с Бертой. Я был рад, что она из низов. Я хотел жить с простой женщиной. И сам хотел опроститься.
Ну вот, так она и стала моей женой, и сначала все шло хорошо.
Мои прежние "чистые" женщины делали все, чтобы истребить во мне "мужское естество". С Бертой же в этом отношении все было в порядке.
Она хотела быть со мной и не выпендривалась. Я был очень доволен. Наконец-то я получил женщину, которая хотела со мной спать.
И я с ней не помнил себя.
Мне кажется, что она немного презирала меня за это и еще за то, что иногда я даже приносил ей в постель завтрак.
Она-то не очень утруждала себя заботами обо мне: когда я приходил с работы, обеда не было, а если я бывал недоволен, она налетала на меня, как фурия, - я отвечал ей тем же.
Однажды она запустила в меня чашкой, я схватил ее за шиворот и чуть не вытряхнул из нее душу.
Дальше - хуже.
Скоро она перестала подпускать меня к себе. Скандалила, ругалась.
А как почувствует, что страсть моя улетучилась, начнет подъезжать ко мне со всякими нежностями, пока не получит свое.
Я никогда не мог устоять.
И она никогда не кончала вместе со мной. Никогда. Выжидала.
Если я оттягивал дело на полчаса, она тянула еще дольше.
А когда я кончал, тут она начинала разводить пары, вопила, извивалась и буквально кусала меня своим телом, пока наконец и сама не подходила к финишу в состоянии чуть не беспамятства.
А потом говорила: "Ох, как хорошо!"
Постепенно я стал уставать от этого, а она становилась все упрямее.
Конец у нее наступал все позже, и к тому же тело ее становилось все жестче, грубее; мне порой казалось, что меня терзает клювом какая-то свирепая птица.
Господи, считается, что женщина внутри нежная, как цветок.
Но поверь, у некоторых мерзавок между ногами костяной клюв, и они рвут тебя на куски, так что становится тошно.
И думают только, как ублажить самое себя! Только себя.
Вот говорят о мужском эгоизме. Но поверь, мужскому эгоизму далеко до слепого женского эгоизма.
Берта ничего не могла с собой поделать.
Я говорил с ней об этом, объяснял, что для меня это невыносимо.
И она даже пыталась исправиться. Пыталась лежать тихо, предоставив мне самому завершить дело.
Но из этого ничего не выходило.
Мои старания никогда не достигали цели, она ничего не чувствовала.
Она должна была действовать сама, сама молоть свои кофе.
С ней как бы случалось буйное помешательство, она должна была спустить всех собак и рвать мою плоть.
Говорят, так бывает со старыми проститутками.