Ничего не замечая вокруг, пошел он за слугой... Впрочем, он вообще ничего не замечал и с окружением не соприкасался.
В гостиной он осмотрелся, приметил отличные немецкие копии Ренуара и Сезанна на стенах.
- Как у вас здесь хорошо, - похвалил он и осклабился. Странная у него улыбка - точно болезненный оскал. - Умно вы поступили, наверху устроились.
- Да, здесь лучше, - согласилась она.
И впрямь: во всем доме лишь ее комната не была безнадежно уныла и старомодна. Лишь в ее комнате запечатлелся характер хозяйки.
Клиффорд ее вообще не видел, да и не многих гостей приглашала Конни к себе наверх.
Они с Микаэлисом сели слева и справа от камина и затеяли разговор.
Она расспрашивала его о семье, о нем самом. Люди, казалось, всегда несли с собой чудо, и уж коль скоро они пробуждали в Конни сочувствие, не все ли равно, к какому классу принадлежат.
Микаэлис говорил совершенно откровенно, но не играл на чувствах собеседницы. Он просто открывал ей свою разочарованную и усталую, как у бездомного пса душу, иногда чуть обнажая уязвленную гордыню.
- Вы - словно птица, отбившаяся от стаи. Почему так? - спросила Конни. И снова большие карие глаза пристально глядят на нее.
- А не все птицы стаи держатся, - ответил он и прибавил с уже знакомой иронией: - Вот вы, например? Вы же тоже сами по себе.
Слова эти смутили Конни, и она не сразу нашла, что ответить. - Далеко не во всем, не то что вы.
- А я, выходит, безнадежный одиночка? - спросил он, снова осклабившись и сморщившись, как от боли. Лишь в глазах на исказившемся лице все та же грусть, или же смирение перед судьбой, или разочарование, или даже страх.
- Конечно! - У Конни даже захватило дух, когда она взглянула на него. - Конечно, одиночка.
Сколь велик зов его плоти! Конни с трудом сохранила спокойствие.
- Вы совершенно правы! - ответил он, отвел взор, опустил глаза, лицо же оставалось неподвижным, как древняя маска древней расы, которой ныне уже нет. Микаэлис отстранился и замкнулся.
От этого, именно от этого лишилась Конни спокойствия.
Вдруг он снова поднял голову, посмотрел ей прямо в лицо: ничто не укроется от такого взгляда, каждую мелочь приметит.
И в то же время словно малое дитя воззвало к ней среди беспросветной ночи. И глас, рвущийся из его сердца, отозвался у Конни во чреве.
- Спасибо за то, что думаете обо мне, - только и сказал он.
- Отчего же мне не думать?! - едва слышно с чувством произнесла она.
Микаэлис криво усмехнулся, будто хмыкнул.
- Ах, вон, значит, как!.. Позвольте руку! - вдруг попросил он и взглянул на нее, вмиг подчинив своей воле, и снова мольба плоти мужской достигла плоти женской.
Она смотрела на него зачарованно, неотрывно, а он опустился на колени, обнял ее ноги, зарылся лицом в ее колени и застыл.
Потрясенная Конни как в тумане видела мальчишески трогательный затылок Микаэлиса, чувствовала, как приник он лицом к ее бедрам.
Смятение огнем полыхало в душе, но почти помимо своей воли Конни вдруг нежно и жалостливо погладила такой беззащитный затылок.
Микаэлис вздрогнул всем телом. Потом взглянул на нее: большие глаза горят, в них та же страстная мольба.
И нет сил противиться.
В каждом ударе ее сердца - ответ истомившейся души: отдам тебе всю себя, всю отдам.
Непривычны оказались для нее его ласки, но Микаэлис обращался с ней очень нежно, чутко; он дрожал всем телом, предаваясь страсти, но даже в эти минуты чувствовалась его отстраненность, он будто прислушивался к каждому звуку извне.
Для Конни, впрочем, это было неважно. Главное, она отдалась, отдалась ему!
Но вот он больше не дрожит, лежит рядом тихо-тихо, голова его покоится у нее на груди. Еще полностью не придя в себя, она снова сочувственно погладила его по голове.
Микаэлис поднялся, поцеловал ей руки, ступни в замшевых шлепанцах. Молча отошел к дальней стене, остановился, не поворачиваясь к Конни лицом.
Потом вернулся к ней - Конни уже сидела на прежнем месте подле камина.
- Ну, теперь вы, очевидно, ненавидите меня? - спросил он спокойно, пожалуй, даже обреченно.
Конни встрепенулась, взглянула на него.
- За что же?
- Почти все ненавидят... потом. - И тут же спохватился. - Это вообще присуще женщине.
- Ненависти к вам у меня никогда не будет.
- Знаю!
Знаю!
Иначе и быть не может!
Вы ко мне так добры, что даже страшно! - вскричал он горестно.
"С чего бы ему горевать?" - подумала Конни. - Может, присядете? - предложила она.
Микаэлис покосился на дверь.
- А как сэр Клиффорд?.. - начал он. - Ведь ему... ведь он... - и запнулся, подбирая слова.
- Ну и пусть! - бросила Конни и взглянула ему в лицо.
- Я не хочу, чтоб он знал или даже подозревал что-то...
Не хочу огорчать его.
По-моему, ничего плохого я не делаю, а как по-вашему?