А забыть их очень трудно. Поэтому мне хочется залезть под стол и там умереть.
- Почему под стол?
- Почему? - Он рассмеялся. - Чтобы спрятаться ото всех, наверное. Знаешь, как делают дети.
- Какой же у тебя тяжелый опыт отношений с женщинами!
- Видишь ли, я не умею тешить себя самообманом. Многие мужчины умеют.
Они согласны мириться с ложью, с любым маскарадом. Меня же самообман никогда не спасал.
Я всегда знал, чего хочу от женщины, и, если не получал этого, никогда не говорил, что получаю.
- А теперь ты это получаешь?
- Похоже, что да.
- Тогда почему ты такой бледный и злой?
- По маковку полон воспоминаниями. И, возможно, боюсь самого себя.
Конни сидела молча.
Время уже близилось к полуночи.
- А ты правда считаешь, что это очень важно - мужчина и женщина?
- Да, для меня очень.
Для меня в этом смысл жизни. В любви к женщине, в естественных с ней отношениях.
- Ну, а когда у тебя их нет, что ты делаешь?
- Обхожусь без них.
Конни опять подумала и спросила: - А ты считаешь, что сам ты всегда правильно ведешь себя с женщинами?
- Нет, конечно! В том, что случилось с моей женой, виноват я. В значительной степени виноват: это я испортил ее.
И еще я очень недоверчив. Ты должна это помнить.
Чтобы я до конца поверил женщине - даже не знаю, что нужно. Так что, может, я и сам не стою доверия.
Я просто не верю женщинам, и все. Боюсь притворства.
Конни искоса посмотрела на него.
- Но ты ведь доверяешь своему телу, своей плоти? - сказала она.
- Увы, доверяю. От этого все мои беды. Именно поэтому мой ум так недоверчив.
- Ну и пусть недоверчив. Какое это имеет значение?
Укладываясь поудобнее на подстилке, Флосси тяжело вздохнула.
Огонь в очаге догорел, оставив тлеть подернутые золой угли.
- Мы с тобой два израненных воина, - сказала Конни.
- Ты тоже изранена? - рассмеялся он. - И вот мы опять лезем в драку.
- Да! И мне по-настоящему страшно.
- Еще бы!
Он встал, поставил ее туфли сушиться, вытер свои и подвинул их ближе к очагу, утром он смажет их жиром.
Взял кочергу и выгреб обгоревшие остатки рамки. - Мне даже угли от этой рамки противны, - сказал он.
Затем принес хворосту, положил на пол к завтрашнему утру.
И вышел прогулять собаку. - Я бы тоже хотела выйти ненадолго, - сказала Конни, когда он вернулся.
Она вышла одна в темноту. Высоко в небе горели звезды. В ночном воздухе сильно пахло цветами.
Ее мокрые туфли промокли еще сильнее.
Но она чувствовала отъединенность от всех - и от него.
Ночь была свежая. Она зябко поежилась и вернулась в дом.
- Холодно, - сказала она, дернув плечами.
Он подбросил на угли хворосту, принес еще, и в очаге, весело треща, занялось пламя.
Его желтые пляшущие языки, согрели не только их щеки, но и души.
- Выбрось все из головы, - сказала Конни. Егерь сидел молча, неподвижно. Взяв в ладони его руку, она прибавила: - Постарайся.
- У-гу, - вздохнул он, чуть скривив рот в улыбке.
Конни тихо подошла и скользнула ему на колени, поближе к огню.
- Забудь все, - шепнула она ему. - Забудь.
Он крепко прижал ее к себе; так они сидели молча, чувствуя наплывающее из очага тепло.
Лепестки пламени казались Конни цветком забвения.