Легкая сладостная тяжесть ее теплого тела кружила ему голову.
Кровь снова начала бурлить, пробуждая безрассудные, неуправляемые силы.
- А может, эти женщины и хотели быть с тобой, любить тебя по-настоящему, да просто у них не получалось. Может, их вины-то и нет, - сказала Конни.
- Да, это верно. Я знаю.
Я и сам был тогда как змея с перебитым хребтом.
Конни вдруг крепко прижалась к нему.
Ей не хотелось начинать все сначала, но что-то все время подзуживало ее.
- Теперь все по-другому, - проговорила она. - Ты ведь больше не чувствуешь себя как змея с перебитым хребтом?
- Я не знаю, что чувствую.
Знаю только, впереди у нас черные дни.
- Нет, нет! Что ты говоришь! - запротестовала она.
- Близятся черные дни - для нас и вообще для всех, - повторил он свое мрачное пророчество.
- Ничего подобного! Как ты смеешь это говорить!
Егерь молчал. Но она чуяла в его душе черную пустоту отчаяния.
Оно было смертью для всех желаний, смертью для самой любви. Это отчаяние подобно бездонной воронке, которая затягивает в себя душевные силы, всего человека.
- Ты так холодно говоришь о любви, - посетовала она. - Так, словно для тебя важно только свое удовольствие, свое удовлетворение.
Конни очень разволновалась.
- Ничего подобного, - ответил он. - Я всегда думал и о женщине. Я не получал ни удовольствия, ни удовлетворения, если женщина не получала того же вместе со мной.
А этого ни разу не было. Для полного счастья нужно одновременное удовлетворение двоих.
- Но ты никогда не верил своим женщинам. Ты даже мне не веришь.
- Я не знаю, что значит верить женщине.
- В этом твоя беда.
Она все еще сидела, свернувшись калачиком у него на коленях.
Но настроение у него было тяжелое, отсутствующее, ее как бы здесь и не было. И все, что она говорила, лишь отталкивало его от нее.
- Но все-таки во что же ты веришь? - настаивала Конни.
- Не знаю.
- Значит, ни во что, как и все другие мужчины - мои знакомые, - сказала Конни.
Опять оба замолчали. Сделав над собой усилие, он все-таки решился открыть ей душу.
- Нет, я, конечно, во что-то верю. Я верю в сердечное тепло.
Верю, что нет настоящей любви без сердечного тепла.
Я уверен, если мужчина обладает женщиной и в душе обоих нежность, все будет хорошо.
А вот если любить с холодным сердцем - это идиотизм, это смерть.
- Но ты ведь чувствуешь ко мне нежность? Ты не просто так меня любишь?
- Я не хочу больше любить. Мое сердце холоднее остывшей картошки.
- Ах, ах, - поцеловала она его и шутливо прибавила: - sautees? [поджарим (фр.)]
Он рассмеялся. - Я не преувеличиваю, - сказал он, выпрямившись на стуле. - Полцарства за нежность!
А женщинам надо не это.
Даже тебе - чего уж греха таить. Ты любишь острую любовную игру, но сердце у тебя остается холодным, хоть ты и делаешь вид, что на седьмом небе от счастья.
Где твоя нежность ко мне?
Ты относишься ко мне с опаской. Как кошка к собаке.
Повторяю, любви нужна нежность.
Тебе нравится близость с мужчиной, не спорю. Но ты возводишь эту близость во что-то мистическое, сверхценное. Только затем, чтобы польстить своему тщеславию.
Собственное тщеславие важнее для тебя во сто крат любого мужчины, твоей близости с ним.
- Но я то же самое могу сказать о тебе. Твой эгоизм безграничен.
- Да? Ты так думаешь? - сказал он, заерзав на стуле, будто хотел встать. - Давай тогда расстанемся.
Я скорее умру, чем буду еще раз обладать женщиной, у которой вместо сердца ледышка.
Она соскользнула с его колен, и он встал.
- А ты думаешь, мне это очень приятно?
- Думаю, что нет, - ответил он. - Посему иди-ка ты спать наверх. А я буду спать здесь.
Конни посмотрела на него.