Он был не просто бледным, он был белый как снег, брови нахмурены, далекий, как северный полюс: мужчины все одинаковы.
- Но я не могу вернуться домой раньше утра, - сказала она.
- И не надо. Иди наверх. Уже четверть первого.
- Не пойду, - сказала она.
- Тогда мне придется уйти из дома, - сказал он и начал натягивать ботинок.
Конни оторопело глядела на него.
- Подожди, - едва выговорила она. - Скажи, что с нами происходит?
Он продолжал нагнувшись зашнуровывать ботинок.
Бежали секунды.
У Конни потемнело в глазах, она стояла как в беспамятстве, глядя на него невидящими глазами. Затянувшееся молчание становилось невыносимым.
Он поднял голову. Конни стояла, как потерянная, с широко открытыми глазами.
И его точно ветром подхватило: он вскочил, хромая, подбежал к ней, как был, в одном ботинке, схватил на руки и крепко прижал к себе, хотя все внутри у него исходило болью.
Он держал ее на руках, а она все смотрела на него...
Рука его скользнула ей под платье и ощутила гладкую теплую кожу.
- Ласонька моя, - шептал он, - ласонька. Зачем нам ругаться?
Я люблю тебя, такую гладенькую, шелковую. Только не перечь мне больше. Мы всегда будем вместе.
Конни подняла голову и посмотрела на него.
- Не расстраивайся, - сказала она тихо. - Какой от этого толк?
Ты правда хочешь быть со мной? - Она взглянула ему в глаза открыто и твердо.
Он перестал гладить ее, отвернулся. И замер, как будто окаменел.
Потом заглянул ей в самые зрачки и, чуть насмешливо улыбнувшись, сказал: - Давай скрепим нашу любовь клятвой!
- Скрепим, - ответила она, и глаза ее вдруг увлажнились. - Знаешь старинную клятву: гроб, могила, три креста, не разлюбим никогда.
Он опять улыбнулся, в глазах у него плясали шутливые искорки, от недавнего уныния не осталось и следа.
Она тихо плакала, он опустил ее на коврик у очага и прямо на полу овладел ею. И сразу у обоих растопилось сердце.
Тут же заторопились наверх в спальню: становилось прохладно, да и они изрядно помучили друг друга.
Конни легла и всем телом прильнула к нему, чувствуя себя маленькой, защищенной, и оба сейчас же заснули добрым, покойным сном.
Они спали не шелохнувшись до первого луча, вспыхнувшего над лесом.
Он проснулся первым, в комнате мягкий полусвет, занавески задернуты.
В лесу оголтело щебечут дрозды.
Утро обещает быть прекрасным. Пора вставать - уже половина шестого.
Как крепко ему спалось!
Занимается новый день.
Его женщина, нежная, любящая, - спит, свернувшись калачиком.
Он коснулся ее рукой, и она раскрыла синие, изумленные глаза, улыбаясь еще в полусне его лицу.
- Ты уже встал? - спросила она.
Он глядел ей в глаза. Улыбался и целовал ее.
Вдруг она быстро поднялась и села.
- Только подумать, что я у тебя, - сказала она.
Оглядела чисто побеленную крошечную спальню, скошенный потолок, слуховое окно, занавешенное белыми шторами.
Комната была совсем пустая, если не считать маленького покрашенного желтым комода, стула и не очень широкой белой кровати, в которой она спала с ним эту ночь.
- Только подумать, мы с тобой здесь вместе, - сказала она, глядя на него сверху.
Он лежал, любуясь ею, поглаживая ее груди сквозь тонкую ткань сорочки.
Когда он спокоен и ласков, лицо у него такое красивое, совсем мальчишеское. И глаза такие теплые.
А уж Конни радовала юностью и свежестью распустившегося цветка.
- Я разденусь, - сказала она, схватив в горсть тонкую батистовую ткань и потянув через голову.
Она сидела в постели, обнажив удлиненные золотистые груди.
Ему доставляло удовольствие покачивать их, как колокольчики.
- И ты сними свою пижаму, - сказала она.
- Э-э, нет.
- Да! Да! Сними, - приказала она.