И он снял старенькую ситцевую пижамную куртку, штаны.
За исключением ладоней, запястий, лица и шеи кожа его везде была молочно-белой; сильное, мускулистое тело изящно.
Он опять показался ей ошеломляюще красивым, как в тот день, когда она нечаянно подглядела его умывание.
Золотые лучи ударили в задернутую занавеску.
Конни подумала - солнце спешит приветствовать их.
- Отдерни, пожалуйста, шторы, - попросила она. - Слышишь, как поют птицы. Впусти скорее к нам солнышко.
Он соскочил с постели, нагой, тонкий, белотелый, и пошел к окну, немного нагнулся, отдернул шторы и выглянул наружу.
Спина была изящная, белая, маленькие ягодицы красивы скупой мужской красотой, шея, тонкая и сильная, загорела до красноты.
В этом изящном мальчишеском теле скрыта была внутренняя сила, не нуждавшаяся во внешнем проявлении.
- Но ты очень красив! - сказала Конни. - Такая чистота, изящество! Иди ко мне, - протянула она к нему руки.
Он стыдился повернуться к ней.
Поднял с пола рубашку и, прикрыв наготу, пошел к ней.
- Нет! - потребовала Конни, все еще протягивая к нему тонкие красивые руки. - Я хочу тебя видеть!
Рубашка упала на пол, он стоял спокойно, устремив на нее взгляд.
Солнце, ворвавшееся в низкое оконце, озарило его бедра, поджатый живот и темный, налитый горячей кровью фаллос, торчащий из облачка рыжих вьющихся волос.
Она испуганно содрогнулась.
- Как странно, - проговорила она медленно. - Как странно он торчит там.
Такой большой! Такой темный и самоуверенный.
Значит, вот он какой.
Мужчина скользнул взглядом вдоль своего тонкого белокожего тела и засмеялся.
Волосы на груди у него были темные, почти черные. В низу живота ярко рыжели.
- И такой гордый, - шептала она смятенно. - Такой высокомерный.
Неудивительно, что мужчины всегда держатся свысока! Но он красив. И независим. Немного жутко, но очень красиво!
И он стремится ко мне! - Конни прикусила нижнюю губу в волнении и страхе.
Мужчина молча глядел на свою тяжелую неподвижную плоть. - Эй, парень, - сказал он наконец тихо. - Ты в своем праве.
Можешь задирать голову, сколько хочешь. Ты сам по себе, я сам по себе, верно, Джон Томас? Вишь, выискался господин. Больно норовист, похлеще меня, и лишнего не лалакает.
Ну что, Джон Томас? Хочешь ее? Хочешь свою леди Джейн?
Опять ты меня задумал угробить. И еще улыбается! Ну, скажи ей: "Отворяйте ворота, к вам едет - государь!"
Ах, скромник, ах, негодник. Ласоньку он захотел. Ну, скажи леди Джейн: хочу твою ласоньку.
Джон Томас и леди Джейн - чем не пара!
- Не дразни его, - сказала Конни, подползла к краю кровати, обняла его стройные, матовые бедра и притянула их к себе, так что груди коснулись его напрягшейся плоти, и слизнула появившуюся каплю.
- Ложись, - велел он. - Ложись и пусти меня к себе.
Он торопился, а когда все кончилось, женщина опять обнажила мужчину - еще раз взглянуть на загадку фаллоса.
- Смотри, какой он маленький и мягкий, Маленький, нераспустившийся бутон жизни. И все равно он красив. Такой независимый, такой странный! И такой невинный.
А ведь он был так глубоко во мне. Ты не должен обижать его, ни в коем случае.
Он ведь и мой тоже. Не только твой. Он мой, да! Такой невинный, такой красивый, - шептала Конни.
Мужчина засмеялся.
- Блаженны узы, связавшие сердца родством любви.
- Да, конечно, - кивнула Конни. - Даже когда он такой мягкий, маленький, я чувствую, что до конца жизни привязана к нему.
И такие славные у тебя тут волосы! Совсем, совсем другие.
- Это шевелюра Джона Томаса, не Моя. Эге! - воскликнул мужчина, потянувшись чуть не до боли во всем теле. - Да ты никак опять за свое?
А ведь корнями-то ты врос в мою душу.
Другой раз просто не знаю, что с тобой и делать.
Он ведь себе на уме, никак ему не потрафишь.
Вместе тесно, а врозь скучно.
- Теперь понятно, почему мужчины его боятся! - сказала Конни. - В нем явно есть что-то грозное.
По телу мужчины пробежала дрожь: сознание опять раздвоилось.
Он был бессилен противиться неизбежному; а мышца его стала набухать, твердеть, расти, согласно извечному странному обыкновению.
Женщина, наблюдая его, затрепетала.
- Бери его! Бери! Он твой! - велел мужчина.