Ее забила дрожь, сознание отключилось.
Он вошел в нее, и ее затопили нежные волны острого, неописуемого наслаждения, разлившегося по всему телу. Блаженство все росло и, наконец, завершилось последней ослепляющей вспышкой.
Он услыхал далекие гудки "Отвальной": семь часов утра, понедельник.
Поежившись, зарылся головой в ее грудь, чтобы не слышать гудков.
А она даже не слышала гудка.
Она лежала тихо, душа ее этим светлым утром отмылась до прозрачности.
- Тебе, наверное, пора вставать? - спросил он.
- Сколько времени?
- Только что прогудело семь.
- Да, наверное, пора, - сказала она недовольно: терпеть не могла внешнего принуждения.
Он сел и тупо уставился в окно. - Ты ведь меня любишь? - спросила она спокойно.
Он поглядел на нее.
- Не знаешь, что ли? Чего же спрашивать, - с легким раздражением ответил он.
- Я хочу, чтоб ты не отпускал меня, - сказала она. - Оставил меня.
Глаза его застило теплой мягкой мглой, отогнавшей мысли.
- Прямо сейчас?
- Сейчас, в своем сердце.
А потом я приду к тебе насовсем, и это будет скоро.
Он сидел обнаженный на постели, повесив голову; не способный соображать.
- Ты что, не хочешь этого? - спросила она.
- Хочу.
Он посмотрел на нее тем же затуманенным взглядом, в котором горело пламя иного сознания, почти сна.
- Не лезь сейчас ко мне с вопросами. Дай мне опамятоваться.
Ты очень нравишься мне.
Ты вот тут лежишь, и я тебя люблю.
Как не любить бабу с такой хорошей ласонькой.
Я люблю тебя, твои ноги, фигуру. Твою женственность.
Люблю всеми своими потрохами.
Но не береди мне пока душу.
Не спрашивай ни о чем. Пусть пока все есть, как есть. Спрашивать будешь после. Дай мне прийти в себя.
С этими словами он стал нежно поглаживать ее мягкие каштановые волосы, под животом, а сам сидел на постели - нагой, полный покоя, лицо неподвижно - некая материальная абстракция, наподобие лица Будды.
Он сидел, замерев, ослепленный пламенем иного сознания, держа ладонь на ее теле и ожидая возвращения сознания будничного.
Немного спустя он встал, натянул рубаху, быстро оделся, не произнеся ни слова, еще раз взглянул на нее - она лежала на постели, золотистая в лучах солнца, как роза Gloire de Dijon [слава Дижона (фр.)], - и быстро ушел.
Она слышала, как он внизу отпирает дверь.
А она все лежала, размышляя, что же с ней происходит: ей очень очень трудно уйти, оторваться от него.
Снизу донесся голос: "Половина восьмого!"
Она вздохнула и встала с постели.
Маленькая-голая комнатка, ничего в ней нет, кроме комода и не очень широкой кровати.
Но половицы отмыты дочиста.
А в углу у окна полка с книгами, некоторые взяты из библиотеки.
Она посмотрела, что он читает: книги о большевистской России, путешествия, книга об атоме и электронах, еще одна о составе земного ядра и причинах землетрясения, несколько романов и три книги об Индии.
Так, значит, он все-таки читает.
Солнце озаряло ее обнаженное тело.
Она подошла к окну, возле дома бесцельно слонялась Флосси.
Куст орешника окутан зеленой дымкой, под ним темно-зеленые пролески.
Утро было чистое, ясное, с ветки на ветку порхали птицы, оглашая воздух торжественным пением. Если бы она могла здесь остаться!
Если бы только не было того ужасного мира дыма и стали!
Если бы он мог подарить ей какой-то новый, особый мир.
Она спустилась вниз по узкой, крутой деревянной лестнице.
И все равно было бы славно жить в этом маленьком домике - только бы он был в другом особом мире.