Барахло, каких мало. Трясутся от страха, если ботинок у них не так завязан. С душком товар, и всегда они во всем правы.
Это меня больше всего убивает.
Раболепны, задницы лижут до мозоли на языке. А все равно лучше их нет.
Жеманные филистеры, недоделанные мужики".
Конни засмеялась.
Дождь за окном еще припустил.
- Он их ненавидел?
- Да нет. Они ему были противны, а это большая разница. И он махнул на них всех рукой.
Он говорил: "В наши дни и армия туда же. Военные тоже становятся филистерами с деликатной глоткой". Но таков, видно, путь всего человечества.
- А простой народ, рабочие?
- И эти не исключение. Мужского естества в них нет.
Оно уничтожено кинематографом и аэропланами.
Каждое новое поколение рождается все более жалким: вместо кишок у них резиновые трубки, а ноги руки, лица - жестяные.
Люди из жести!
Это ведь разновидность большевизма, умертвляющего живую плоть и поклоняющегося механическому прогрессу.
Деньги, деньги, деньги!
Все нынешние народы с наслаждением убивают в человеке старые добрые чувства, распиная ветхого Адама и Еву.
Все они одинаковы.
Во всем мире одно и то же: убить человеческое, фунт стерлингов за каждую крайнюю плоть, два фунта за детородный орган.
А посмотри, что стало с любовью! Бессмысленные, механические телодвижения. И так везде.
Платите им - они лишают человека силы, мужества и красоты. Скоро на земле останутся только жалкие дергающиеся марионетки.
Они сидели в сторожке, лицо его кривила ироническая усмешка.
Но и он одним ухом прислушивался к шумящей в лесу грозе.
И было ему от этого еще более одиноко.
- Чем же все это кончится? - спросила Конни.
- Все разрешится само собой.
Когда всех настоящих мужчин перебьют, останутся одни пай-мальчики, белые, черные, желтые. И скоро они все, как один, сойдут с ума.
В здоровом теле - здоровый дух. А здоровья без мужского естества не бывает. Сойдут они, значит, с ума и произведут над собой великое аутодафе, - ты ведь знаешь, как это переводится: акт веры.
Вот они и совершат вселенский акт веры.
Одним словом, прикончат друг дружку.
- Убьют?
- Да, радость моя.
Если мы будем развиваться в этом направлении такими же темпами, у нас очень скоро на острове не останется и десяти тысяч людей.
Ты бы видела, с каким сладострастием они истребляют себе подобных.
Раскаты грома постепенно становились тише.
- Как хорошо! - сказала она.
- Великолепно!
Предвидеть гибель человечества и появление на земле после долгой ночи нового homo sapiens - что может быть великолепнее.
Если мы пойдем этим путем, если абсолютно все - интеллектуалы, художники, политики, промышленники, рабочие будут и дальше с тем же пылом убивать в себе здоровые человеческие чувства, истреблять последние крохи интуиции, последние инстинкты, если все это будет нарастать, как сейчас, в геометрической прогрессии, тогда конец, прощай, человечество!
Земля тебе пухом! Змей заглотит себя, оставив вселенский хаос, великий, но не безнадежный.
Великолепно!
Когда в Рагби-холле завоют одичалые псы, а по улицам Тивершолла поскачут одичалые шахтные лошаденки, вот тогда ты и воскликнешь: "Как хорошо!" "Te Deum laudamus" ["Тебя, Бога, хвалим" - название и начало благодарственной католической молитвы (лат.)].
Конни рассмеялась, на этот раз не очень весело.
- Тогда ты должен радоваться, ведь все они большевики, - сказала она. - Что их жалеть, пусть на всех парах мчатся к своей гибели.
- А я и радуюсь. И не хочу им препятствовать.
Ведь если бы и захотел, то не смог бы.
- А почему тогда ты такой злой?
- Я не злой. Если мой петушок и я сам кукарекаем в последний раз, так тому, значит, и быть.
- Но у тебя может родиться ребенок!
Он опустил голову.