Он бежал легко, резво, не любил мокнуть под дождем.
А она не спешила, собирала незабудки, смолевки, колокольчики - пробежит немного, остановится и смотрит, как он убегает от нее.
Задыхаясь, с букетом цветов, она вошла в сторожку; в очаге уже весело потрескивал хворост.
Ее острые груди поднимались и опадали; пряди волос прилипли ко лбу, шее; лицо стало пунцовым, по телу катились, поблескивая, струйки воды.
Запыхавшаяся, с облепленной волосами неожиданно маленькой головкой, широко раскрытыми глазами, мокрыми наивными ягодицами - она казалась ему смешным незнакомым существом.
Он взял старую простыню, вытер ее всю, а она стояла, подчиняясь ему, как малое дитя.
Затем, заперев дверь, вытерся сам.
Огонь в очаге разгорался.
Она взяла другой конец простыни и стала вытирать голову.
- Мы вытираемся одним полотенцем, - сказал он, - плохая примета, поссоримся.
Она секунду смотрела на него, растрепанные волосы торчали у нее во все стороны.
- Нет, - возразила она. - Не поссоримся. Это не полотенце, а простыня.
И оба продолжали вытирать каждый свои волосы.
Все еще тяжело дыша от хорошей пробежки, завернутые до пояса в солдатские одеяла, они сидели рядышком на полене перед огнем и отдыхали.
Конни было неприятно прикосновение к телу грубой шерсти.
Но простыня была вся мокрая.
Она сбросила одеяло и опустилась на колени перед очагом, держа голову поближе к огню и встряхивая волосами, чтобы скорее просушились.
А он смотрел, как красиво закругляются у нее бедра - их вид весь день завораживал его.
Как плавно, роскошно переходят они в тяжелые ягодицы.
А между ними сокрытые в интимном тепле самые сокровенные ее отверстия.
Он погладил ладонью ее задик, погладил медленно, с толком, ощущая каждый изгиб, каждую округлость.
- Какой добрый у тебя задик, - сказал он на своем ласковом диалекте. - У тебя он самый красивый.
Вот баба какой должна быть. Не то что нынешние плоскожопые девки, смотришь и не отличишь - девка это или парень.
А у тебя не попка, а печка - ладная, круглая, теплая. Мужик от такой балдеет.
Он говорил это, а сам гладил ее круглые ягодицы, пока не побежал от них к его ладоням горячий ток.
Один раз, другой коснулся он пальцами двух самых интимных отверстий ее тела, точно полоснул огненной кисточкой.
- Как хорошо, что ты и писаешь и какаешь. Мне не нужна баба, которая ни о чем таком и слыхом не слыхала.
Конни не могла удержаться и прыснула, а он невозмутимо продолжал:
- Да, ты всамделишная, хотя и немножко сучка.
Вот чем ты писаешь, вот чем какаешь; я трогаю и то и другое и очень тебя за это люблю. Понимаешь, почему люблю?
У тебя настоящая, ладная бабская попа. Такой весь мир держится. Ей нечего стыдиться, вот так.
Он крепче прижал ладонь к ее секретным местечкам, точно дружески приветствовал их.
- Мне очень нравится, - сказал он. - Очень.
Если бы я прожил всего пять минут и все это время гладил тебя вот так, я бы считал, что прожил целую жизнь!
К черту весь этот индустриальный бред.
Вот она - моя жизнь.
Она повернулась, забралась к нему на колени, прижалась и шепнула: - Поцелуй меня!
Она знала: их обоих не отпускает мысль, что они скоро расстанутся, и загрустила.
Конни сидела у него на коленях, головой прижавшись к его груди, свободно раскинув матово-блестящие ноги; танцующее в очаге пламя высвечивало то ее руку, то его лицо.
Опустив голову, он любовался складками ее тела, неровно освещенного огнем, руном ее мягких каштановых волос, темнеющих внизу живота.
Он протянул к столу руку, взял принесенный ею букетик, с которого на нее посыпались капли дождя.
- Цветам приходится терпеть любую погоду, - сказал он. - У них ведь нет дома.
- Даже хижины, - прошептала она.
Уверенными пальцами он воткнул несколько незабудок в треугольник каштановых волос.
- Ну вот, - сказал он. - Незабудки на месте.
Она взглянула на мелкие голубоватые цветочки внизу живота.
- Какая прелесть, - вырвалось у нее.
- Как сама жизнь, - отозвался он.
И воткнул рядом розовый бутон смолевки.
- А это я. Как Моисей в камышах. И ты теперь меня не забудешь.