Но он ничего не забыл.
Не забыл и где находится. Тут он тоже изгой, что ж, такова участь уродившегося изгоем.
Утреннюю любовную игру он не принял близко к сердцу.
Не переменит его это приключение. Как бездомным псом жил, таким и останется. Хоть завидуют его золотому ошейнику, а все одно: не бывать ему комнатной собачонкой.
В глубине души он сознавал (и смирялся!): в какие павлиньи перья ни рядись, все равно он чужак и в обществе не приживется.
Но с другой стороны, внутренняя отрешенность от всех и вся была ему необходима. Ничуть не меньше, чем чисто внешнее единообразие в общении с "благородными" людьми.
Редкие любовные связи утешали, успокаивали, словом, влияли на него благотворно, и Микаэлиса не упрекнуть в неблагодарности.
Напротив, он пылко и растроганно благодарил за малую толику человеческого тепла, нежданной доброты, едва не плача при этом.
За бледным, недвижным лицом-маской, запечатлевшим разочарование, таилась детская душа, до слез благодарная ласковой женщине. Нестерпимо хочется побыть с ней еще, а душа изгоя твердила: ты все равно от нее далеко.
Зажигая свечи в зале, он улучил момент и шепнул ей:
- Можно мне к вам прийти?
- Я приду сама, - ответила Конни.
- Господи!
Он ждал ее долго-долго... но дождался.
Ласкал он ее трепетно, возбуждение его быстро нарастало, но так же быстро кончилось.
Странно, голый он походил на подростка: щуплый, беззащитный - такие тела у мальчишек.
Будто вместе с одеждой он расстался со своей броней: умом и хитростью, которая вошла в плоть и кровь. И обнажилось не только его тело, но и душа. Нежный, еще не сформировавшийся плотью ребенок беспомощно барахтается подле нее.
Да, он вызывал в ней необоримую жалость, но равно и необоримую страсть, желание близости.
И близость меж тем не приносила ей радости: Микаэлис слишком быстро возгорался, но так же быстро и затухал - без сил падал к ней на грудь, и мало-помалу к нему возвращалась привычная бесстыдная дерзость. А Конни лежала как в полусне, разочарованная и опустошенная.
Но скоро она научилась управлять его телом; когда он быстро утолял свою страсть, Конни, чувствуя в себе его жаркую, на удивление все еще упругую плоть, не отпускала его, а неистово, со всей нерастраченной пылкостью брала на себя ведущую роль, а он благодарно поддавался, уступая ее страсти. Так она достигала высшей точки блаженства.
А он, видя, что даже в пассивном положении способен удовлетворить женщину, сам, как ни странно, бывал горд и удовлетворен.
- Как хорошо! - трепетно шептала она, затихала и приникала к нему.
А он лежал такой близкий и такой далекий, довольный собой.
В тот раз он гостил у них три дня, и Клиффорд не заметил в нем никаких перемен. Не заметила бы и Конни.
Маску Микаэлис носил безупречно.
Он писал ей письма, все на той же грустно-усталой ноте, порой остроумные, порой трогавшие странной привязанностью без намека на плотское.
По-прежнему он был раздвоен: с одной стороны, безнадежно тянулся к Конни, с другой - оставался далеким и одиноким.
Какая-то безысходность таилась у него в душе, и он не торопился с ней расстаться, возродив надежду.
Скорее наоборот, он ненавидел самое надежду. "Огромной волной катит по земле надежда", - вычитал он где-то и заметил: "И гонит на пути все достойное и желанное".
Конни толком не понимала его, хотя по-своему любила.
Впрочем, безысходность Микаэлиса подавляла ее чувства.
Нельзя без оглядки любить разуверившегося человека.
А уж он и подавно никогда никого не любил.
Так и тянулась их связь несколько времени - письма да редкие встречи в Лондоне.
Она по-прежнему получала удовлетворение, истинное трепетное наслаждение, лишь подчинив его тело своему после того, как у него наступала чересчур быстрая разрядка.
И он по-прежнему с гордостью подчинялся ее воле.
На этом малом, собственно, и держалась их связь. Но Конни доставало и малости.
У нее появилась уверенность в себе, даже белее - едва заметное довольство собой.
Уверенность в своих силах, хоть и зиждилась на чистой физиологии, давала огромную радость.
Как переменилось ее настроение в Рагби!
Конни радовалась жизни, радовалась пробудившемуся женскому началу. И своим настроением она изо всех сил старалась подвигнуть Клиффорда на самые удачные творения.
И в ту пору они ему удавались, и он был почти что счастлив в неведении: ведь он пожинал плоды, взращенные на чувственной ниве его супруги, по сути, ею же самой, так как пахарь, равно и орудие его страсти были полностью подвластны Конни.
Но Клиффорд, конечно же, об этом не догадывался. Узнай он, вряд ли похвалил бы жену.
Впрочем, когда дни великой радости и подъема ушли (причем безвозвратно!) и Конни вновь сделалась унылой и раздражительной, Клиффорд безмерно тосковал по дням минувшим.
Тогда, может быть, даже узнав о связи жены с Микаэлисом, он попросил бы их снова сойтись.
4
Конни предчувствовала, что отношения с Миком (так многие называли Микаэлиса) заведут в тупик.
Однако другие мужчины для нее будто и не существовали.
Душой она была привязана к Клиффорду.
Он хотел многого: чтобы вся ее жизнь принадлежала ему, и Конни давала, что могла.