В частной жизни мы вольны потакать своим чувствам.
Но чувства ведь непостоянны.
Сегодня тебе нравится этот мужчина, через год - другой.
А Рагби-холл незыблем.
Не бросайся Рагби-холлом, раз уж он твой.
А развлекаться - развлекайся на здоровье.
Разумеется, ты можешь уйти от Клиффорда.
У тебя есть независимый доход - наша единственная надежная опора.
Но он не очень велик.
Роди маленького баронета для Рагби-холла. И ты поступишь очень умно.
Сэр Малькольм откинулся в кресле и опять улыбнулся.
Конни молчала.
- Надеюсь, ты наконец-то встретила настоящего мужчину, - продолжал сэр Малькольм, чувствуя в крови молодой огонь.
- Да, и в этом все дело.
Не так-то много сейчас настоящих мужчин.
- Немного, к сожалению, - согласился отец.
- Но надо сказать, что и ему повезло.
У тебя с ним нет никаких осложнений?
- Никаких! Он предоставил все решать мне.
- Вот и славно! Благородный молодой человек.
Сэр Малькольм сиял.
Конни была его любимица, ему импонировала в ней женщина.
Она не то что Хильда, ничего не взяла от матери, или почти ничего.
Он всегда недолюбливал Клиффорда и теперь был счастлив и как-то особенно нежен с дочерью, как будто неродившийся младенец был зачат им самим.
Он отвез ее в гостиницу "Хартленд", проводил в номер и отправился к себе в клуб.
Конни отказалась провести с ним этот вечер.
В гостинице ее ждало письмо от Меллорса.
"Я не могу прийти к тебе в гостиницу. Буду ждать тебя в семь у "Золотого петуха" на Адам-стрит".
И вот он стоит на улице Лондона - высокий, стройный, в темном из тонкой ткани костюме, совсем не похожий на егеря из Рагби-холла, Его отличало природное достоинство, но в нем не было того вида "от дорогого портного", присущего ее классу.
Она, однако, с первого взгляда поняла, что может появиться с ним где угодно.
В нем была порода, что ценится выше классовых признаков.
- Вот и ты! Ты прекрасно выглядишь!
- Я - да. Чего нельзя сказать о тебе.
Конни обеспокоенно вгляделась в его лицо.
Похудел, обозначились скулы.
Но глаза ласково улыбались, и у нее отлегло от сердца: с ним не надо соблюдать манеры.
От него к ней шли волны тепла, и на душе у нее стало покойно, легко и радостно.
Чисто женское, обостренное сейчас чутье сказало ей: "С ним я счастлива".
Никакая Венеция не могла дать ей этой полноты счастья и умиротворения.
- Тебе было очень плохо? - спросила она, сидя за столом напротив него.
Он очень похудел, сейчас это было особенно заметно.
Его рука, такая знакомая, лежала на столе покойно, как спящее животное.
Ей так хотелось взять и поцеловать ее, но она не смела.
- Люди чудовищны, - сказал он.
- Тебя это очень мучило?
- Очень. И всегда будет мучить.
Я знал, глупо мучиться, но ничего не мог поделать.
- Ты чувствовал себя как собака с привязанной к хвосту жестянкой? Это написал Клиффорд.
Он поднял на нее глаза.
Жестоко передавать ему слова Клиффорда: гордость его была уязвлена.