- Было бы из-за чего огород городить!
- А что вы предлагаете? - спросила Хильда. - Если ваше имя выплывет, развода вам не видать. А от вашей жены, я слыхала, лучше держаться подальше.
- Все так!
Опять замолчали.
- Мы с Конни могли бы куда-нибудь уехать, - наконец проговорил он.
- Только не с Конни. Клиффорд слишком хорошо известен.
И опять гнетущее молчание.
- Так устроен мир.
Если хотите жить вместе, не опасаясь судебного преследования, надо жениться.
А чтобы жениться, вы оба должны быть свободны.
Так что же вы думаете делать?
После долгого молчания он обратился к Хильде: - А что вы скажете на этот счет?
- Во-первых, надо узнать, согласится ли Дункан играть роль третьего лица. Затем Конни должна уговорить Клиффорда дать ей развод. А вы должны тем временем благополучно завершить свой бракоразводный процесс. Сейчас же вам надо держаться друг от друга как можно дальше. Не то все погибло.
- Безумный мир!
- А вы сами не безумцы? Да вы еще хуже.
- Что может быть хуже?
- Вы - преступники.
- Надеюсь, я еще смогу пару раз поупражнять свой кинжал, - усмехнулся он и, нахмурившись, опять замолчал.
- Ладно, - прервал он молчание. - Я согласен на все.
Мир - скопище безмозглых идиотов, а уничтожить его невозможно. С каким наслаждением я бы взорвал его ко всем чертям!
Но вы правы, в нашем положении надо спасаться любой ценой.
Он посмотрел на Конни, и она прочла в его глазах усталость, униженность, страдание и гнев.
- Девонька Моя! Мир готов забросать тебя камнями.
- Это ему не удастся, - сказала Конни.
Она более снисходительно относилась к миру.
Выслушав сестер, Дункан настоял на встрече с потрясателем устоев; устроили еще один обед, на этот раз на квартире Дункана. Собрались все четверо.
Дункан был коренаст, широкоплеч - этакий молчаливый Гамлет, смуглый, с прямыми черными волосами и фантастическим, чисто кельтским самолюбием.
На его полотнах ультрамодерн были только трубки, колбы, спирали, расписанные невообразимыми красками; но в них чувствовалась сила и даже чистота линии и цвета; Меллорсу, однако, они показались жестокими и отталкивающими.
Он не решался высказать вслух свое мнение - Дункан был до безрассудства предан своему искусству, он поклонялся творениям своей кисти с пылом религиозного фанатика.
Они стояли перед картинами Дункана в его студии. Дункан не спускал небольших карих глаз с лица гостя.
Он ждал, что скажет егерь, - мнение сестер ему было известно.
- Эти холсты - чистейшее смертоубийство, - наконец сказал Меллорс. Художник меньше всего ожидал от егеря такой оценки.
- Кто же здесь убит? - спросила Хильда.
- Я. Эти картины наповал убивают добрые чувства.
Дункан задохнулся он накатившей ненависти.
Он уловил в голосе егеря нотки неприятия и даже презрения.
Сам он терпеть не мог разговоры о добрых чувствах. Давно пора выбросить на свалку разъедающие душу сантименты.
Меллорс, высокий, худой, осунувшийся, смотрел на картины, и в глазах его плясало ночным мотыльком обидное безразличие.
- Возможно, они убивают глупость, сентиментальную глупость, Дункан насмешливо взглянул на егеря.
- Вы так думаете?
А мне сдается, все эти трубки, спирали, рифлености - глупы и претенциозны.
Они говорят, по-моему, о жалости художника к самому себе и о его болезненном самолюбии.
Лицо Дункана посерело.
Не пристало художнику метать бисер перед невеждой. И он повернул картины к стене.
- Пора, пожалуй, идти в столовую, - сказал он.
И гости молча, удрученно последовали за ним.
После обеда Дункан сказал:
- Я согласен выступить в роли отца ребенка.
Но при одном условии: я хочу, чтобы Конни мне позировала.
Я несколько лет просил ее об этом. И она всегда отказывалась.