- Ах ты, Господи!
Надо скорее звонить в Шеффилд доктору Каррингтону. Да и нашему доктору Лики - он живет ближе.
Она уже подходила к двери, как вдруг Клиффорд заговорил:
- Не звоните!
Она остановилась и, обернувшись, вперила в него испуганный взгляд.
Лицо у него было изжелта-бледное, пустое, как лицо идиота.
- Вы хотите сказать, что не надо звать доктора?
- Врач мне не нужен, - проговорил замогильный голос.
- Но, сэр Клиффорд, вы больны, я не могу брать на себя такую ответственность.
Я обязана послать за доктором. Если что случится, я себе никогда не прощу.
Молчание, затем тот же голос произнес: - Я не болен.
Моя жена не вернется домой. Эти слова Клиффорд произнес на одной ноте, точно глиняный истукан.
- Не вернется? Вы говорите о ее милости?
- Миссис Болтон несколько приблизилась к кровати.
- Этого не может быть! Не сомневайтесь в ее милости. Она, конечно, вернется.
Истукан в постели не шевельнулся, только протянул поверх одеяла руку с письмом.
- Читайте! - опять произнес он замогильным голосом.
- Это письмо от ее милости? Я знаю, ее милости не понравится, что я читаю ее письма к вам.
Вы просто скажите мне, что она пишет, если вам так угодно.
Лицо с мертво выпученными голубыми глазами не дрогнуло. - Читайте! - повторил голос.
- Если вы находите нужным, сэр Клиффорд, мне ничего не остается, как повиноваться, - сказала миссис Болтон и взяла письмо.
- Я удивляюсь ее милости, - изрекла она, прочитав послание Конни. - Ее милость со всей твердостью заявляла, что вернется.
Застывшая маска стала еще мертвеннее.
Миссис Болтон встревожилась не на шутку.
Она знала - ей предстоит сразиться с мужской истерикой.
Ведь она когда-то ухаживала за ранеными и была знакома с этой неприятной болезнью.
Сэр Клиффорд немного раздражал ее.
Любой мужчина в здравом уме давно бы понял, что у жены кто-то есть и что она собирается уйти.
И даже он сам - она не сомневалась - в глубине души был в этом уверен, но не смел себе признаться.
Если бы он посмотрел правде в глаза, он либо сумел бы подготовиться к ее уходу, либо вступил в открытую борьбу и не допустил бы разрыва - вот поведение, достойное мужчины.
А он, догадываясь, прятал голову под крыло, как страус.
Видел проделки черта, а убеждал себя - забавы ангелов.
Этот самообман и привел в конце концов к катастрофе, лжи, расстройству, истерике, что, в сущности, есть проявление безумия. "Это случилось, - думала она, немного презирая его, - потому что он думает только о себе.
Он так запутал себя своим бессмертным "эго", что теперь ему, как мумии, не сбросить этих пут.
Один вид его чего стоит!"
Но истерический приступ опасен, а она - опытная сиделка, ее обязанность - вывести его из этого состояния.
Если она обратится к его мужскому достоинству, гордости, будет только хуже, ибо его мужское достоинство если не умерло, то крепко спит.
Он будет еще больше мучиться, как червяк поверх земли, и состояние его только усугубится.
Самое для него лучшее - изойти жалостью к самому себе.
Как той женщине у Теннисона, ему надо разрыдаться, чтобы не умереть.
И миссис Болтон начала первая.
Она прижала ладонь к глазам и горько зарыдала. "Я никогда, никогда этого не ожидала от ее милости", - причитала она, думая о своих давних бедах, оплакивая собственную горькую судьбу.
Она рыдала искренне - ей было над чем проливать слезы.
Клиффорд вдруг с особой ясностью осознал, как подло его предала эта женщина, Конни; горе миссис Болтон было так заразительно, что глаза его увлажнились и по щекам покатились слезы.
Он плакал над своими горестями.
Увидев слезы на безжизненном лице Клиффорда, миссис Болтон поспешно отерла щеки маленьким платочком и наклонилась к нему.
- Не убивайтесь так, сэр Клиффорд, - сказала переполненная чувствами миссис Болтон, - пожалуйста, не убивайтесь, вам это вредно!
Тело его содрогнулось от беззвучного рыдания, и слезы быстрее заструились по щекам.
Она опустила ладонь на его руку, и у нее самой слезы хлынули с новой силой.
По его телу опять прошла судорога, и она обняла его одной рукой за плечи. - Ну, не надо, не надо!