Не терзайте себя так! Не надо, - приговаривала она сквозь слезы.
Притянула его к себе, обняла широкие плечи; он зарылся лицом к ней в грудь, сотрясаясь, рыдая, тяжело сутуля жирные плечи, а она гладила его темно-русые волосы и приговаривала:
"Ну, будет, будет, не надо.
Не принимайте близко к сердцу".
Он тоже обнял ее, прижался, как малое дитя, от его слез у нее насквозь промокли фартук и ситцевая бледно-голубая блузка. Он выплакивал свое горе.
Она поцеловала его, баюкала на груди, а в душе говорила себе: "О, сэр Клиффорд, великий и могучий Чаттерли!
До чего вы опустились!"
Клиффорд плакал, пока не уснул, всхлипывая, как ребенок.
А миссис Болтон, выжатая, как лимон, удалилась к себе в комнату; она смеялась и плакала, с ней тоже приключилось что-то вроде истерики.
Это так смешно! Так ужасно! Такое падение!
Такой позор! И в общем такое расстройство всего!
С того дня Клиффорд стал вести себя с миссис Болтон совсем как ребенок.
Он держал ее за руку, покоил голову у нее на груди; как-то раз она поцеловала его ласково, и он стал просить: "Да, да, целуйте меня, целуйте!"; в ее обязанности входило мыть губкой его белое рыхлое тело; он просил целовать его; и она целовала его везде, как бы в шутку.
Он лежал на кровати покорно, как ребенок, со странным, тусклым лицом, на котором чуть проглядывало детское изумление.
Он смотрел на нее широко открытыми детскими глазами, как верующий на мадонну.
С ней его нервы полностью расслаблялись, мужское достоинство исчезало, он возвращался в детство; все это, конечно, было патологией, ненормальностью.
Он запускал ей руку за пазуху, трогал груди, целовал их с восторгом младенца - болезненным, экзальтированным восторгом. И это был мужчина!
Миссис Болтон и волновали эти ласки, и вызывали краску стыда. Это было сложное чувство, любовь-ненависть.
Она ни разу не остановила его, ни разу не возмутилась.
Мало-помалу они перешли к более интимной близости, близости аномальной: он вел себя как ребенок, впавший в состояние сродни религиозной экзальтации, озаренный искренней и чудесной верой, буквальная, но патологическая иллюстрация библейского изречения "будьте как дети". Она же выступала в роли Magna Mater [великая мать (лат.)], исполненной животворящей силы, на попечении которой оказался белокурый исполин, мужчина-мальчик.
И что удивительно, когда этот мужчина-мальчик - Клиффорд был им теперь в полном смысле слова, он шел к этому многие годы - явился на свет, в делах он оказался гораздо умнее и проницательнее, чем в бытность свою просто мужчиной.
Это патологическое существо "мужчина-мальчик" стало настоящим деловым человеком; Клиффорд вел теперь свои дела, как подобает сильной личности.
В мире бизнеса это был настоящий мужчина, острый, как стальная игла, неуступчивый, как кремень; он ясно видел свои цели и выгодно продавал уголь своих шахт; обладал почти сверхъестественной проницательностью, твердостью и прямым метким ударом.
Как будто отречение от своего достоинства, служение Magna Mater были вознаграждены блестящими деловыми способностями, некой сверхчеловеческой силой.
Купание в своих эмоциях, полное подавление мужского "я" родили в нем вторую натуру - холодную, почти мистическую - натуру умного дельца.
Человеческие чувства на деловом поприще для него не существовали.
Миссис Болтон торжествовала. "Сэр Клиффорд идет в гору, - говорила она себе с гордостью, - и это моя заслуга.
С леди Чаттерли ему никогда не сопутствовал такой успех.
Она не из тех женщин, кто помогает мужьям.
Слишком занята собой".
И вместе с тем в каком-то закоулке своей загадочной женской души она презирала его и даже порой ненавидела!
Он был для нее поверженным львом, судорожно извивающимся драконом.
Да, она помогала ему и всячески вдохновляла, но, бессознательно повинуясь древнему женскому инстинкту, презирала его бесконечным презрением дикаря.
Самый последний бродяга в ее глазах был и то более достоин уважения.
Его отношение к Конни было необъяснимым.
Он настаивал на встрече.
Более того, он требовал, чтобы она приехала в Рагби.
Настаивал бесповоротно.
Конни дала слово вернуться и должна его сдержать.
- Какой в этом смысл? - спросила миссис Болтон. - Разве нельзя отпустить ее раз и навсегда?
- Ни в коем случае. Она обещала вернуться и пусть возвращается.
Миссис Болтон не стала спорить.
Она знала, с каким характером имеет дело.
"Не буду говорить тебе, какое действие оказало на меня твое письмо, - писал он Конни, - но если бы ты захотела, то легко могла бы вообразить - какое. Впрочем, вряд ли ты станешь напрягать ради меня воображение.
Скажу тебе одно: я смогу принять решение только после того, как увижу тебя здесь, в Рагби.
Ты дала слово, что вернешься, и должна вернуться.
Пока я не увижу тебя в нормальной обстановке, я ничему не поверю и ничего не пойму.
Нет нужды объяснять тебе, что в Рагби-холле никто ничего не знает, так что твое возвращение будет принято как само собой разумеющееся.
И если после нашего разговора ты не изменишь своего решения, тогда, можешь не сомневаться, мы придем к разумному соглашению".
Конни показала письмо Меллорсу.