Я умею обращаться с лошадьми, а коровы, хотя в них слишком много женской покорности, явно оказывают на меня успокаивающее действие.
Когда я дою, уткнувшись головой в теплый бок, то чувствую прямо-таки утешение.
На ферме шесть довольно хороших херефордширок.
Только что кончили жать овес, если бы не дождь и мозоли на ладонях, занятие вполне пристойное.
С здешними людьми я общаюсь немного, но отношения со всеми хорошие.
На многое надо просто закрывать глаза.
Шахты работают плохо; район этот шахтерский, мало чем отличающийся от Тивершолла, только более живописный.
Иногда захаживаю в местный кабачок "Веллингтон", болтаю с шахтерами.
Они высказываются очень резко, но менять ничего не хотят.
Знаешь, как говорят про наших шахтеров - "сердце у них на месте".
Сердце, может, на месте, а вот вся остальная анатомия - хоть плачь. Лишние они в этом мире.
В целом они мне нравятся, но не вдохновляют, нет в них бойцовского азарта.
Они много говорят о национализации шахт, всей угольной промышленности.
Но ведь нельзя национализировать только уголь, оставив все остальное как есть.
Говорят о каком-то новом применении угля, что-то вроде затей сэра Клиффорда.
Кое-где, может, это и сработает, но строить на этом будущее, мне кажется, нельзя.
В какой бы вид топлива ни превратить уголь, его все равно надо продать.
Рабочие настроены пессимистично.
Они считают, что угольная промышленность обречена, и я думаю, они правы.
А с промышленностью обречены и они.
Многие поговаривают о Советах, но убежденности в их голосах не слышно.
Они убеждены в одном: все - мрак и беспросветность.
Ведь и при Советах уголь надо кому-то продавать.
В стране существует огромная армия индустриальных рабочих, которые хотят есть; так что эта дьявольская машина должна, пусть через пень-колоду, крутиться.
Как ни странно, женщины куда более решительны, чем мужчины; кричат, во всяком случае, громче.
Мужчины совсем пали духом, на лицах у них безысходность. Но в общем, никто толком не знает, что делать, несмотря на разговоры. Молодые бесятся, потому что у них нет денег, а кругом столько соблазна.
Они видят смысл жизни в приобретательстве, а приобретать не на что.
Такова наша цивилизация, таково наше просвещение: в людях воспитывается только одна потребность - тратить деньги.
А гарантии их заработать нет. Шахты действуют два, два с половиной дня в неделю, и никакого улучшения не предвидится даже в преддверии зимы.
Это значит, кормилец приносит в семью двадцать пять - тридцать шиллингов в неделю.
Больше всех возмущены женщины, но ведь они больше всех и тратят.
Кто бы внушил им, что жить и тратить деньги не одно и то же.
Но им ничего не внушишь.
Если бы их учили в школе жить, а не зарабатывать и тратить, они могли бы прекрасно обходиться двадцатью пятью шиллингами.
Если бы мужчины, как я тебе говорил, щеголяли в алых штанах, они не думали бы так много о деньгах, если бы они пели, плясали и веселились, они бы умели довольствоваться малым.
Они любили бы женщин, и женщины любили бы их.
И никто не стеснялся бы наготы; их надо учить петь и плясать, водить на лужайках старинные хороводы; делать резную мебель, вышивать узоры.
Тогда бы им хватало и нескольких шиллингов.
Единственный способ покончить с индустриальным обществом - научить людей жить разумно и красиво, без мотовства.
Но это невозможно.
У всех сегодня одно на уме - приобретать, приобретать.
А бедняки к тому же просто ни о чем другом и не умеют думать.
Им бы жить и веселиться, поклоняясь великому, доброму Пану.
Вот единственный Бог для простых смертных во все времена.
Конечно, одиночки могут по желанию причислять себя к более высоким религиям.
Но народ должен поклоняться языческим богам.
А наши шахтеры - не язычники, отнюдь.
Это печальное племя, мертвяки.
Их не могут разгорячить ни женщины, ни сама жизнь. Молодые парни носятся на мотоциклах с девчонками и танцуют под джаз, если повезет. Но и они мертвяки, еще какие.
И на все нужны деньги.