Деньги, если они есть, - трава; если нет - голодная смерть.
Я уверен, что и тебе все это отвратительно.
О себе распространяться не буду, в данную минуту ничего плохого со мной не происходит.
Я стараюсь не думать о тебе слишком много, а то вдруг до чего-нибудь додумаюсь.
Но, конечно, живу я сейчас только ради нашего будущего.
И мне страшно, по-настоящему страшно.
Я чую носом близость дьявола; он пытается помешать нам.
Ладно, не дьявола, так Маммоны, этот идол, в сущности, - совокупная злая воля людей, алчущих денег и ненавидящих жизнь.
Мне мерещатся в воздухе длинные костлявые руки, готовые вцепиться в горло всякому, кто дерзает жить за пределами власти денег, и сжимать, пока из него дух вон.
Близятся тяжелые времена.
Если ничего не изменится, будущее сулит индустриальным рабочим погибель и смерть.
Я порой чувствую, как все внутри у меня холодеет. И на тебе, ты ждешь от меня ребенка. Ну, не сердись на эти глупости.
Все тяжелые времена, сколько их ни было в истории, не смогли уничтожить ни весенних цветов, ни любви женщины.
Не смогут они и в этот раз убить мое влечение к тебе, загасить ту искру, которая зажглась между нами.
Еще полгода - и мы будем вместе.
И хотя мне страшно, как я сказал, я верю, что нет силы, которая нас разлучит.
Долг мужчины - строить, созидать будущее, но ему надо и верить во что-то помимо себя.
Будущее обеспечено, если человек видит в себе что-то хорошее, доброе.
А я еще верю в то легкое пламя, которое вспыхнуло в нас.
Для меня оно - единственная ценность в мире.
У меня нет друзей, старых привязанностей.
Только одна ты. И это пламя - единственное, чем я дорожу.
Конечно, еще младенец, но это боковая ветвь.
Для меня Троица - двуязыкое пламя.
Древняя Троица, на мой взгляд, может быть и оспорена.
Мы с Богом любим иногда задрать нос.
Это двуязыкое пламя между тобой и мной - альфа и омега всего!
Я буду верен ему до конца. И пусть все эти клиффорды и берты, угольные компании, правительства и служащий Маммоне народ пропадут пропадом.
Вот по всему этому я и не хочу думать о тебе.
Для меня это пытка, и тебе от этого не легче.
Но я так не хочу, чтобы ты жила вдали от меня.
Стоп, если я разбережу сердце, если начнет грызть досада, что-то хорошее будет утрачено.
Терпение, терпение!
Идет моя сороковая зима.
Что делать, все предыдущие зимы никуда не денешь.
Но в эту зиму я молюсь двуязыкому пламени моей Троицы, и на душе у меня покойно.
Я бы не хотел, чтобы люди задули его своим дыханием.
Я верую в некую высшую тайну, которая даже подснежнику не даст погибнуть.
И хотя ты в Шотландии, а я в Средней Англии и я не могу обнять тебя, у меня все-таки есть что-то твое.
Моя душа мягко колышется в легком Троицыном пламени, вторя любовному акту, в котором оно и родилось.
Как и цветы родятся от соития земли и солнца.
Но это легкое пламя пока еще зыбко, чтобы оно разгорелось, нужно время, терпение и время.
Так что теперь я за воздержание, потому что оно непреложно следует за любовной горячкой, как время мира за войной.
И я даже полюбил воздержание, полюбил любовью подснежника к снегу. Да, я люблю воздержание, как мирную передышку в любовных войнах. Наше белое двуязыкое пламя для меня - точно подснежник ранней весны.
Когда весна войдет в свою силу, пламя это разгорится ярче солнца. А пока пора воздержания, добрая и здоровая, словно купание в горной реке.
Мне нравится моя чистая жизнь, она течет от тебя ко мне, как горный поток. Она точно вешние воды земли и неба.
Бедные донжуаны! Что за маета эта вечная погоня за наслаждением. Где уж им вздуть легкое двуязыкое пламя - в душе-то не могут навести порядок. Неведом им и чистый горный поток воздержания.
Прости, что я так многословен, это оттого, что не могу дотронуться до тебя.
Если бы спать ночью, чувствуя рядом твое тепло, пузырек с чернилами остался бы полным.
Да, какое-то время нам придется жить врозь. Но быть может, это сейчас самое мудрое.