И ей подумалось - уже в который раз! - сколь хрупко, беззащитно и жалко нагое человеческое тело. Есть в нем какая-то незавершенность.
Говорили, что у нее неплохая фигура, но не по теперешним меркам - слишком округло-женственная, а не новомодная угловато-мальчишечья.
Невысокого роста, крепко сбитая, коренастая, как шотландка. Каждое движение исполнено неспешной грации и неги, что часто и принимают за красоту.
Кожа с приятной смуглинкой, плечи и бедра округлы и покойны. Наливаться бы этому телу, точно яблоку, ан нет!
Как переспелый плод, теряло оно упругость, кожа - шелковистость.
Недостало этому плоду солнца и тепла, оттого и цветом тускл, и соком скуден.
Женственность принесла этому телу лишь разочарование, а мальчишески угловатым, легким, почти прозрачным уже не стать. Вот и потускнело ее тело.
Маленькие неразвитые грудки печально понурились незрелыми грушами.
Живот утратил девичью упругую округлость и матовый отлив - с тех пор, как рассталась она со своим немецким другом - уж он-то давал ей любовь плотскую.
В ту пору ее молодая плоть жила ожиданием, и неповторима была каждая черточка в облике.
Сейчас же живот сделался плоским, дряблым.
Бедра, некогда верткие, отливавшие матовой белизной, тоже начали терять женственную округлость, пропала их крутизна: зачем же они ей? Зачем ей вообще тело?
И оно хирело, тускнело - ведь роль ему отводилась самая незначительная.
Как горевала, как отчаивалась Конни!
И было отчего: в двадцать семь лет она - старуха, и нет ни проблеска, ни лучика надежды.
Плоть, ее женскую суть забыли, просто отвергли, да, отвергли. И она состарилась.
Тела светских львиц были изящны и хрупки, словно фарфоровые статуэтки, благодаря вниманию мужчин.
И неважно, что у этих статуэток пусто внутри. Но ей даже и с ними не сравниться.
"Жизнь разума" умертвила ее плоть!
И в душе закипела ярость - ее попросту надули!
Она разглядывала в зеркале свою спину, талию, бедра.
Да, похудела, и это ее не красит.
На пояснице набежала складка, когда Конни выгнулась, чтобы увидеть себя со спины. Как от нудной тяжелой работы. А когда-то там играли веселые ямочки.
Ягодицы и долгие выпуклые ляжки утратили шелковистость, отлив и вальяжность.
Все в прошлом!
Лишь немецкий парень любил ее тело, да и того уж десять лет нет в живых.
Да, летит время!
Целых десять лет, как его нет, а ей еще всего двадцать семь.
Тогда она даже презирала пробуждающуюся грубоватую чувственность здорового мальчишки.
А теперь такой не найти. Нынешние мужчины - как Микаэлис: ласки жалкие, скорые, раз-два, и все. Нет у них здоровой человеческой плоти, что зажигает кровь и молодит душу.
Все ж она решила, что самое красивое у нее - бедра: от долгих ляжек до округлых, недвижно-спокойных ягодиц.
Как песчаные дюны: зыбко-податливые, круто заворачивающие вниз.
Меж ними еще теплилась жизнь, надежда.
Но и сама плоть ее, казалось, стала гаснуть, увядать, так и не распустившись.
Зато спереди жалко на себя смотреть.
Грудь и живот начали немного обвисать, так она похудела, усохла телом, состарилась, толком и не пожив.
Она подумала о ребенке, которого ей, быть может, придется выносить.
А может, она уже и для этого не годится.
Она накинула ночную рубашку, юркнула в постель и горько расплакалась.
Горючими слезами изошла досада на Клиффорда, на его тщеславное писательство, на его чванливые разговоры. Досадовала и на других мужчин, подобных ему, кто обманом отобрал у женщины плотские радости.
Это нечестно! Нечестно!
Зов обманутой плоти занимался огнем в сердце.
А утром... утром все как и прежде: встала в семь часов, спустилась к Клиффорду - ему нужно помочь во всех интимных отправлениях. Мужчины-слуги в доме не было, а от служанки он отказывался.
Муж экономки, знавший Клиффорда еще ребенком, помогал поднимать и переносить его, все остальное делала Копни, причем делала охотно.
Хоть это и вменялось ей в обязанность, она рада была помочь всем, что в ее силах.
Если она и отлучалась из Рагби, то на день - на два. Ее подменяла экономка миссис Беттс.
С течением времени он всякую помощь стал принимать как должное - следствие сколь неизбежное, столь и естественное.
И все же глубоко в душе у Копни все ярче разгоралась обида: с ней поступили нечестно, ее обманули!
Обида за свое тело, свою плоть - чувство опасное.
Коль скоро оно пробудилось - ему нужен выход, иначе оно жадным пламенем сожрет душу.