И наступит демократия, но не мелкого своекорыстия, а свободного общения.
"Хочу, чтоб обессмертилось и тело!"... "Наступит демократия свободного общения", - вновь и вновь звучало в ушах Конни.
Она не понимала толком смысл, но слова эти успокаивали ее душу - так успокаивает журчание воды.
Но до чего ж глупый и нескладный разговор! Конни измаялась от скуки, слушая Клиффорда, тетушку Еву, Оливию и Джека, этого Уинтерслоу. Даже Дьюкс надоел.
Слова, слова, слова!
Бесконечное и бессмысленное сотрясание воздуха.
Однако проводив гостей, она не почувствовала облегчения.
Размеренно и нудно потянулись часы. Но где-то в животе угнездились досада и тоска, и ничем их не вытравить.
Из часов складывались дни, каждый давался ей с необъяснимой тягостью, хотя ничего нового он не приносил.
Разве что она все больше и больше худела - это заметила даже экономка и спросила, не больна ли. И Томми Дьюкс уверял, что она нездорова; Конни отнекивалась, говорила, что все в порядке.
Только вдруг появился страх перед белыми, как привидения, надгробиями. Мраморной отвратительной белизной они напоминали вставные зубы - этими жуткими "зубами" утыкано подножье холма у церкви в Тивершолле. Из парка как на ладони была видна эта пугающая картина. Ощерившийся в жуткой гримасе кладбищенский холм вызывал у Конни суеверный страх.
Ей казалось, недалек тот день, когда и ее схоронят там, еще один "зуб" вырастет среди надгробий и памятников в этом прокопченном "сердце Англии".
Она понимала: без помощи не обойтись. И послала коротенькую записку сестре Хильде. "Мне в последнее время нездоровится. Сама не пойму, в чем дело".
Ответ пришел из Шотландии - там теперь "осела" Хильда.
А в марте приехала и сама. На юркой двухместной машине.
Одолела подъем, проехала аллеей, обогнула луг, на котором высились два огромных бука, и подкатила к усадьбе.
К машине подбежала Конни.
Хильда заглушила мотор, вылезла и расцеловалась с сестрой.
- Но что же все-таки случилось? - тут же спросила она.
- Да ничего! - пристыженно ответила Конни, но, взглянув на сестру и сравнив с собой, поняла, что та не изведала и толики ее страданий.
Раньше у обеих сестер была золотистая с матовым отливом кожа, шелковистые каштановые волосы, природа наделила обеих крепким и нежным телом.
Но сейчас Конни осунулась, лицо сделалось пепельно-серым, кожа на шее, сиротливо выглядывавшей из ворота кофты, пожелтела и пошла морщинами.
- Ты и впрямь нездорова! - Хильда, как и сестра, говорила негромко, чуть с придыханием.
Была она почти на два года старше Конни.
- Да нет, здорова; просто, наверное, надоело мне все.
Боевой огонек вспыхнул во взгляде сестры. Она хоть и казалась мягкой и спокойной, в душе была лихой и непокорной мужчинам воительницей.
- Проклятая дыра! - бросила она, оглядывая ненавидящим взором ни в чем неповинную дремлющую старушку-усадьбу.
Неистовая душа жила в ее нежном, налитом, точно зрелый плод, теле. Ныне такие воительницы уже перевелись.
Ничем не выдавая своих чувств, она пошла к Клиффорду.
Тот тоже подивился ее красе, но внутренне напрягся.
Родные жены, не в пример ему, не отличались изысканной воспитанностью и лоском.
Конечно, они люди иного круга, но, приезжая к нему в гости, они почему-то всегда подчиняли его своей воле.
Он сидел в кресле прямо, светлые волосы ухожены, голубые, чуть навыкате глаза бесстрастны. На холеном лице не прочитать ничего, кроме благовоспитанного ожидания.
Хильде вид его показался надутым и глупым.
Он старался держаться как можно увереннее, но Хильда на это и внимания не обратила. Она приготовилась к бою, и кто перед ней - папа римский или император - ей неважно.
- Конни выглядит просто удручающе, - тихо начала она, обожгла его взглядом своих прекрасных серых глаз и скромно потупилась, совсем как Конни. Но Клиффорд увидел сокрытое до поры твердокаменное, истинно шотландское упрямство.
- Пожалуй, она немного похудела.
- И что же, вы ничего не предприняли?
- А так ли уж это необходимо? - парировал он ее вопрос с учтивостью и непреклонностью, - столь разные качества зачастую уживаются в англичанах.
Хильда не ответила, лишь свирепо зыркнула на него: особой находчивостью в словесной перепалке она не отличалась. Клиффорду же ее взгляд пришелся горше всяких слов.
- Я покажу ее врачу, - наконец заговорила Хильда. - Вы можете порекомендовать кого-либо из местных?
- Сожалею, но не могу.
- Хорошо. Отвезу ее в Лондон, там у нас есть надежный врач.
Клиффорд не проронил ни слова, хотя кипел от злости.
- Надеюсь, мне можно у вас переночевать, - продолжала Хильда, снимая перчатки. - Сестру я увезу завтра утром.
От злости Клиффорд пожелтел, и белки глаз тоже пожелтели - пошаливала печень.
Но Хильда по-прежнему являла образец скромности и благочестия.
- Вам нужно завести сиделку, чтоб ухаживала только за вами.
А еще лучше мужчину в слуги взять, - сказала Хильда позже, за послеобеденным кофе - к тому времени оба уже успокоились.
Говорила она как всегда тихо и вроде бы мягко, но Клиффорд чувствовал, что каждое слово - точно удар дубинкой по голове.