И почему б мне не приходить туда, куда хочется?!
- Ты права! - согласился Клиффорд. - Пожалуй, он слишком высоко себя ставит.
- Ты думаешь?
- Определенно.
Он считает себя личностью особенной, не как все.
Ты знаешь, он не поладил с женой, поступил на военную службу, и, кажется, в 1915 году его отправили в Индию.
Одно время он служил кузнецом при кавалерийской части в Египте, все время состоял при лошадях, он в них толк знал.
Потом приглянулся какому-то полковнику из Индии, даже чин лейтенанта получил.
Да, представили его к офицерскому званию.
Потом, кажется, опять в Индию уехал со своим полковником, куда-то к северо-западной границе.
Заболел, дали ему пенсию по болезни, но с армией распрощался только в прошлом году. Естественно, трудно человеку, вроде бы чего-то достигшему, вновь к прежнему уровню опускаться.
Отсюда - всякие оплошности, срывы.
Но с работой он справляется. Мне его упрекнуть не в чем.
А всяких там офицерских замашек да претензий я не потерплю.
- Как ему могли дать чин, если он и говорит-то как простой мужик!
- Да нет... Это на него находит временами.
Он умеет говорить, и великолепно - для своего круга, разумеется.
Думаю, он решил так: раз жизнь его в чине понизила, он и разговаривать будет под стать низам.
- А почему ты мне раньше о его злоключениях не рассказывал?
- Такие "злоключения" - замучаешься рассказывать.
Они весь жизненный уклад ломают.
Пожалеет бедняга тысячу раз, что на свет родился.
Конни мысленно согласилась с мужем.
Бывают же такие люди, обиженные или обделенные, кто никак не приспособится к жизни, и толку от таких людей никакого.
Соблазнился хорошей погодой и Клиффорд - тоже решил поехать в лес.
Дул холодный ветер, но не сильный - с ним не приходилось бороться, - солнце, точно сама жизнь, дарило светом и теплом.
- Поразительно, - заметила Конни, - в такой чудный день будто оживаешь.
Обычно даже воздух какой-то мертвый.
Люди умертвили даже воздух.
- Ты считаешь - люди виноваты? - спросил Клиффорд.
- Да.
Их неизбывная скука, недовольство, злоба губят воздух, жизненные силы в нем.
Я просто уверена в этом.
- А может, некие атмосферные условия понижают жизненные силы людей?
- Нет, это человек губит мир, - стояла на своем Конни.
- Рубит сук, на котором сидит, - подытожил Клиффорд.
Моторчик в кресле натужно похрипывал.
На зарослях лещины повисли золотистые сережки, на солнечных проталинах раскрылись ветреницы, ликуя и радуясь жизни, - точно память о прошлом, когда так же радоваться жизни могли и люди.
А цветы пахли как яблоневый цвет.
Конни собрала Клиффорду букетик.
Он принялся с любопытством перебирать цветы.
- "Покоя непорочная невеста, приемыш вечности и тишины", - процитировал он из Китса. - По-моему, это сравнение больше подходит к цветам, нежели к греческим амфорам.
- Непорочная... порочный - какое ужасное слово! - воскликнула Конни. - Опорочить все на свете могут только люди.
- Ну, как сказать... "Все на свете могут эти, как их... слизняки", - перешел он на детскую дразнилку.
- Да нет, слизняки лишь пожирают, никакая иная, кроме человека, живность не порочит природу.
Она рассердилась на Клиффорда, вечно он все обращает в пустые слова, в прибаутки.
Фиалки у него - по Мильтону - "нежнее Юноновых век", ветреницы - по Китсу - "непорочные невесты".
Как ненавистны ей слова, они заслоняют жизнь, они-то как раз и порочат все на свете, готовые слова и сочетания высасывают соки из всего живого.
Не удалась эта прогулка.
Меж Клиффордом и Конни возникла некая натянутость. Оба пытались ее не замечать, но от этого она не пропадала.