У них еще дом на Диком Поле.
Так вот старик прошлой осенью помер. Восемьдесят три года, а все крутился, как молодой.
А тут, надо ж, поскользнулся на бугре, что в Добролесье, - там ребятня с горки каталась - сломал ногу. Тут бедняге и конец пришел. Надо ж - такая смерть!
Ну так вот, деньги он все оставил дочери, Тэтти, а сыновьям - ни гроша.
А Тэтти-то уж в годах, на пять лет старше... Да, ей осенью пятьдесят три стукнуло.
Они хоть все веры и сектантской, но страсть как богомольны.
Тэтти лет тридцать в воскресной школе занятия вела, покуда отец не умер.
А потом закрутила с одним мужиком из Кинбрука, может, вы и видели его: немолодой, нос такой сизый, одевается щегольски. Уилкок ему фамилия, на дровяном складе у Гаррисона работает.
Ему лет шестьдесят пять, не меньше, а посмотреть на них с Тэтти, ну прямо как голубки воркуют, идут под руку, расцеловываются у ворот. А то еще: она к нему на колени сядет и выставится из окна на всеобщее обозрение, а окно большое, выступом таким - это в ее доме на Диком Поле.
У Уилкока уж сыновьям за сорок. Сам всего два года как овдовел.
Кабы мертвые могли из могил восставать, старый Джеймс Олсоп непременно б к дочери заявился да приструнил ее - при жизни-то в строгости держал!
А вот теперь поженились. Уехали жить в Кинбрук, говорят, она с утра до ночи чуть не в ночной рубашке по дому разгуливает - вот уж пугало так пугало!
Смотреть противно, когда на старости лет такое непотребство творят.
Ей-Богу, хуже молодых!
Это все кино, по-моему, виновато.
Но разве людей удержишь!
Я все время говорю: надо смотреть фильмы для души полезные, и упаси Господь от всяких там мелодрам да любовных картин!
Хоть бы детей уберегли!
А вон как все оборачивается: старые хуже малых. Уму непостижимо!
Вот и говори после этого о морали!
Всем наплевать.
Всяк живет, как вздумается. И не очень-то страдают, прямо скажу.
Правда, сейчас безобразят меньше, на шахтах работы мало, значит, и денег в обрез.
Зато роптать стали, вот беда, причем особо стараются бабы!
Мужики-то знай работают да терпят, что им еще, беднягам, остается!
А вот бабы прямо из кожи лезут вон.
Сначала пускают пыль в глаза, жертвуют деньги на свадебный подарок принцессы Марии, а потом видят, что ей досталось, и с зависти чуть не бесятся: "Ишь, ей меховщики шесть шуб отвалили! Лучше б мне одну!
И зачем я только десять шиллингов отдала!
Небось от принцессы и гроша не дождешься!
Я плаща купить не в состоянии, мой старик крохи домой приносит, а этой крале, вишь, вагонами добро отгружают.
Пора б и нам, беднякам, деньжатки иметь, хватит богачам роскошествовать.
Стыдоба - мне на плащ денег не скопить!" "Будет вам! - говорю.
- Скажите спасибо, что сыты и одеты, и без обновки проживете!"
Тут уж все разом - на меня. "А-а! Небось принцесса Мария в обносках ходить, да при этом еще и судьбу благодарить не станет, а нам, значит, шиш?
Таким, как она, вагоны шмоток, а мне и плаща купить не на что!
Стыд и срам!
Подумаешь, принцесса!
Цветет и пахнет!
Дело все в ее деньгах. А их у нее куры не клюют: а деньги, как известно, к деньгам идут.
Вот мне почему-то никто и гроша не подаст, а чем я хуже!
Только про образованность не заводите!
Не в этом дело, а в деньгах.
Мне вот позарез плащ нужен, а не купить - денег нет".
Только о тряпках и думают.
Не задумываясь, за зимнее пальто семь, а то и восемь гиней выложат, - это шахтерские-то дочери, прошу не забывать. За летнюю детскую шляпку - двух гиней не пожалеют!
Нарядятся и идут в церковь. В мое-то время девчонки и дешевым шляпкам были рады-радешеньки.
Они там в своей методистской церкви праздник какой-то справляли, так для ребятишек, что в воскресную школу ходят, помост поставили, огромный, чуть не до потолка. И я собственными ушами слышала, как мисс Томпсон - она занимается с девочками-первогодками - сказала, что там нарядов на детишках не меньше, чем на тысячу фунтов!
Такое уж наше время!
Его вспять не повернешь.
У всех на уме - одни только тряпки.