И в этом он был неколебим, никаких уступок и компромиссов!
Среди шахтеров он не снискал ни любви, ни ненависти. Они принимали его как неотъемлемую часть бытия: как шахты или как усадьбу Рагби.
В душе Клиффорд отчаянно робел и страдал, сознавая свою увечность.
Он не хотел никого видеть, кроме домашней прислуги.
Ведь ему приходилось либо сидеть в кресле, либо передвигаться тоже в кресле, но с моторчиком.
Однако одевался он по-прежнему изысканно: шил платье у лучших портных, носил элегантные галстуки - все как прежде, и, если поглядеть со стороны, он выглядел по-прежнему красавцем-щеголем.
Причем в нем не было слащавой женственности, столь присущей нынешним юношам. Напротив, широкие, как у крестьянина, плечи, румяное лицо.
Но нет-нет да, и проглядывала его суть: в тихой неуверенной речи; во взгляде - смелом и в то же время боязливом, уверенном и нерешительном.
И вел он себя то до обидного надменно, то скромно, даже тушуясь, а случалось, и вовсе робел.
Конни и Клиффорд были привязаны друг к другу, но, как заведено у современной молодежи, без каких-либо сантиментов.
Игривым, ласковым котенком Клиффорду уже не стать - слишком великое потрясение выпало ему, слишком глубоко засела боль.
Увечный.
И Конни льнула к нему всей своей сострадающей душой.
Конечно же, она замечала, что муж почти отгородился от людей.
Шахтеры по сути - крепостные. И видел он в них скорее орудия труда, нежели живых людей; они составляли для него часть шахты, но, увы, не часть жизни; относился он к ним как к быдлу, но не как к равным.
А в чем-то даже боялся их: вообразить страшно, как они будут глазеть на него теперешнего, на калеку.
А их грубый, малопонятный уклад представлялся ему скорее звериным, нежели человечьим.
Наблюдал он эти существа отстранение, будто букашек в микроскоп или неведомые миры в телескоп.
Сблизиться с ними и не пытался, как, впрочем, и ни с кем, разве что с обитателями усадьбы (давно ему привычными) да с сестрой Эммой (их связывали узы кровного родства и защита семейных интересов).
И больше, казалось, ничто и никто его не касается. Пустота. Пропасть.
И мне до него не дотянуться, - думала Конни. - Ухватиться не за что.
Ведь он отвергает любое общение. На самом же деле Клиффорд не мог обойтись без жены. Ни единой минуты.
Рослый, сильный мужчина, а совершенно беспомощен.
Разве что передвигаться по дому да ездить по парку он умел сам.
Но оставаясь наедине с собой, он чувствовал себя ненужным и потерянным.
Конни постоянно должна быть рядом, она возвращала ему уверенность, что он еще жив.
Бок о бок с неуверенностью в Клиффорде уживалось честолюбие.
Он принялся писать рассказы: удивительные, глубоко личные воспоминания о бывших знакомых.
Получалось умно, иронично, но - вот загадка! - не угадывался авторский замысел.
Клиффорду не отказать в чрезвычайной и своеобычной наблюдательности.
Но его героям не хватало жизни, связи друг с другом.
Действие разворачивалось словно в пустоте.
А поскольку сегодняшняя жизнь в основном - ярко освещенные театральные подмостки, то рассказы Клиффорда удивительнейшим образом оказались созвучны современной жизни, точнее, душевному ладу современного человека.
Клиффорд прямо-таки с болезненной чуткостью внимал отзывам.
Ему непременно хотелось, чтобы рассказы нравились, считались великолепными, непревзойденными.
Напечатали их самые передовые журналы. Как водится, кое-что критика похвалила, кое за что - пожурила.
Журьба для Клиффорда хуже пытки, каждое слово - нож острый.
Похоже, в рассказы он вкладывал всю душу.
Конни помогала, чем могла.
Сперва работа волновала.
Муж обсуждал с ней каждую мелочь дотошно и обстоятельно, а ей приходилось напрягать все силы и тела, и души, и женского своего естества - собирать их воедино, увязывать в композиции рассказа.
Это и волновало, и увлекало Конни.
Иных, кроме духовных, забот у них не было.
На Конни вроде бы лежало все домашнее хозяйство... но и им занималась экономка, долгие годы прослужившая еще при сэре Джеффри. Высохшая, безупречных манер и поведения... такую даже горничной неудобно назвать или застольной прислужницей. Ведь она в доме уже сорок лет!
Да и служанки долгие-долгие годы при усадьбе.
Ужас!
Уклад усадебной жизни неколебим. Лучше и не трогать.
Пусть себе стоят многочисленные комнаты (куда хозяева и не заглядывают), и пусть наводят там столь привычную и столь же бессмысленную чистоту и порядок - так заведено в этих краях.
Клиффорд, правда, вытребовал себе новую повариху, эта искусная стряпуха готовила ему еще в Лондоне.
А в остальном в доме царила особая анархия, бездушная и механистичная.