Когда она дошла до леса, солнце уже садилось. Но закатный румянец будет еще долго играть в небе, поэтому Конни решительно пошла дальше, не замечая цветов под ногами.
К сторожке она прибежала раскрасневшись, запыхавшись, едва помня себя.
Егерь, в одной рубашке, как раз закрывал клетки с выводком на ночь, чтоб их маленьким обитателям покойно спалось.
Лишь три тонконогих птенчика бегали под навесом, не внимая призывному кудахтанью заботливых матерей.
- Мне непременно нужно увидеть малышей! - еще не отдышавшись, проговорила она и смущенно взглянула на егеря, хотя в эту минуту он для нее почти не существовал. - Сколько их уже?
- Пока тридцать шесть! Совсем неплохо! - ответил егерь.
Он тоже с необъяснимой радостью смотрел на новорожденных.
Конни присела перед крайней клеткой.
Трое малышей тут же спрятались, выставив любопытные головки из-под золотистых материнских крыльев. Вот двое скрылись совсем, остался лишь один - на фоне пышного тела наседки темная головка его казалась маленькой бусинкой.
- Так хочется их потрогать! - Она робко просунула ладонь меж прутьями клетки.
Наседка тут же яростно клюнула ладонь, и Конни, вздрогнув, испуганна отдернула руку.
- Как больно!
За что ж она меня так не любит? Ведь я их не обижу! - изумленно воскликнула она.
Егерь, стоявший подле нее, рассмеялся, присел, спокойно и уверенно, не торопясь, сунул руку в клетку.
Старая курица клюнула и его, но не так злобно.
А он спокойно, осторожно, зарывшись пальцами в оперенье квочки, вытащил в пригоршне слабо попискивающего птенца.
- Вот, пожалуйста! - раскрыл ладонь и протянул его Конни.
Она взяла щуплое, нежное существо обеими руками. Цыпленок попытался встать на тоненькие ножки, Конни чувствовала, как бьется сердце в этом почти невесомом тельце.
Но вот малыш поднял красиво очерченную головку, смело, зорко огляделся и слабо пискнул. - Какой прелестный! Какой отважный! - тихо проговорила Конни.
Егерь, присев на корточки рядом, тоже с улыбкой смотрел на маленького смельчака в руках Конни.
Вдруг он заметил, как ей на запястье капнула слеза.
Он сразу же поднялся, отошел к другой клетке.
Внезапно внутри вспыхнуло и ударило в чресла пламя. Как он надеялся, что пламя это потухло навеки.
Он постарался справиться с искушением, отвернувшись от Конни.
Но пламя не унималось, оно опускалось все ниже, кружа у колен.
Он вновь повернулся, взглянул на Конни.
Та по-прежнему стояла у клетки, вытянув руки, очевидно, чтобы птенчикам было удобнее бежать к матери-наседке.
И столько во всем ее облике невысказанной тоскливой неприкаянности, что все внутри у него перевернулось от жалости.
Не сознавая, что делает, он быстро подошел, присел рядом, взял из ее рук птенца - она по-прежнему боялась наседкиного клюва - и посадил его в клетку.
А пламя в паху все разгоралось и разгоралось.
Он с опаской поглядел на Конни.
Она сидела, отвернувшись, закрыв глаза, горько оплакивая свое поколение одиноких и неприкаянных.
Сердце у него дрогнуло, наполнилось теплом, словно кто заронил искру, он протянул руку, положил ей на колено и тихо проговорил:
- Не нужно плакать.
Она закрыла лицо руками - надломилось что-то в душе, а все остальное не столь важно.
Он положил руку ей на плечо и начал нежно-нежно гладить по спине, не понимая, что делает. Рука бессознательно двинулась вниз, дошла до ложбинки меж ягодицами и стала тихонечко, как в полусне, ласкать округлое бедро.
Конни отыскала скомканный носовой платок и принялась вытирать слезы. Она тоже ничего не видела вокруг.
- Может, зайдете в сторожку? - донесся до нее спокойный, бесстрастный голос егеря.
Обняв ее за плечо, он помог ей подняться и неспешно повел в сторожку. Только там снял руку с плеча, отодвинул в сторону стулья, стол, достал из шкафчика с инструментами бурое солдатское одеяло, аккуратно расстелил на полу.
Конни стояла как вкопанная и не сводила глаз с его лица - бледного и застывшего, как у человека, который смирился перед судьбой.
- Ложитесь, - тихо произнес он и закрыл дверь - в сторожке сразу стало темным-темно.
С необъяснимой покорностью легла она на одеяло.
Почувствовала, как нежные руки, не в силах унять страстную дрожь, касаются ее тела.
Вот рука на ощупь нашла ее лицо, стала осторожно поглаживать, с беспредельным, уверенным спокойствием. Вот щекой она почувствовала прикосновение губ.
Она лежала не шевелясь, словно в забытьи, словно в волшебном сне.
Дрожь пробежала по телу - его рука, путаясь в складках ее одежды, неуклюже тянулась к застежкам.
Но, найдя их, стала действовать умело и сноровисто.
Медленно и осторожно освободил он ее от узкого шелкового платья, сложил его в ногах.
Затем, не скрывая сладостного трепета, коснулся ее теплого тела, поцеловал в самый пупок.
И, не в силах сдерживаться долее, овладел ею. Вторгшись в ее нежную, словно спящую плоть, он исполнился почти неземным покоем.