Да, в близости с этой женщиной он испытал наивысший покой.
Она по-прежнему лежала недвижно, все в том же полузабытьи; отдала ему полностью власть над своей плотью, и собственных сил уже не было.
Его крепкие объятья, ритмичное движение тела и, наконец, его семя, упругой струей ударившее внутри, - все это согрело и убаюкало Конни. Она стала приходить в себя, лишь когда он, устало дыша, прильнул к ее груди.
Только сейчас у нее в сознании тускло промелькнула мысль: а зачем это все? Почему так вышло? Нужно ли?
Почему близость с этим человеком всколыхнула ее, точно ветер - облако, и принесла покой?
Настоящее ли это чувство?
Современная женщина не в силах отключить разум, и бесконечные мысли - хуже всяких пыток.
Так что ж это за чувство? Если отдаешь себя мужчине всю, без остатка - значит, чувство настоящее, а если душа твоя точно замкнутый сосуд - любая связь пуста и ничтожна.
Конни чувствовала себя такой старой, словно прожиты миллионы лет.
И душа ее будто свинцом налилась - нет больше сил выносить самое себя.
Нужно, чтоб кто-то разделил с ней эту ношу. Да, разделил ношу.
Мужчина рядом лежит молча. Загадка.
Что он сейчас чувствует? О чем думает?
Ей неведомо.
Он чужой, она его пока не знает.
И нужно лишь терпеливо дожидаться - нарушить столь загадочную тишину у нее не хватает духа.
Он по-прежнему обнимал ее, она чувствовала тяжесть его потного тела, такого близкого и такого незнакомого.
Но рядом с ним так покойно.
Покойно лежать в его объятиях.
Она поняла это, когда он пошевелился и отстранился, точно покидал навсегда.
Нашел в темноте ее платье, натянул ей до колен, встал, застегнулся и оправил одежду на себе.
Потом тихо открыл дверь и вышел.
Конни увидела, что на верхушках дубов догорали закатные блики, а в небе уже поднялся молодой серебряный месяц.
Она вскочила, застегнула платье, проверила, все ли опрятно, и направилась к двери.
Кустарник подле дома уже сокрылся в сумеречных тенях.
Но небо еще светло и прозрачно, хотя солнце и зашло.
Егерь вынырнул из темных кустов, белое лицо выделялось в густеющих сумерках, но черты не разобрать.
- Ну что, пойдем? - спросил он.
- Куда?
- Провожу до ворот усадьбы.
Наскоро управившись кое с какими делами, он запер дверь и пошел вслед за Конни.
- Вы не жалеете, что так вышло? - спросил он, поравнявшись с ней.
- Нет! Нет! А вы?
- Нисколько! - и, чуть погодя, прибавил: - Хотя много всяких "но".
- Каких "но"? - не поняла Конни.
- Сэр Клиффорд. Все прочее. Да мало ли нервотрепки.
- Почему нервотрепки? - огорчилась Конни.
- Так уж испокон веков. И вам нервы помотают тоже. Испокон веков так, - и размеренно зашагал дальше.
- Значит, вы все-таки жалеете? - переспросила она.
- Отчасти, - взглянув на небо, ответил он. - Думал, что уж навсегда с этим разделался. И на тебе - все сначала!
- Что - все сначала?
- Жизнь.
- Жизнь?! - повторила она почему-то трепетно.
- Да, жизнь, - сказал он. - От нее не спрячешься.
А если и удается тихую заводь найти, почитай, что уж и не живешь, а похоронил себя заживо.
Что ж, если суждено кому снова мне душу всю разворотить, значит, так тому и быть.
Конни все представлялось по-иному, и все же... - Даже если это любовь? - улыбнулась она.
- Что бы там ни было, - ответил он.
Почти до самых ворот они шли по темному лесу молча.
- Разве вы и меня ненавидите? - спросила она задумчиво.