- Нет, конечно же нет!
- И он вдруг крепко прижал ее к груди, страсть снова потянула его к этой женщине. - Нет, мне было очень-очень хорошо. А вам?
- И мне было хорошо, - немного слукавила она, ибо тогда почти ничего не чувствовала.
Он нежно-нежно поцеловал ее, нежно и страстно.
- Как жаль, что на свете так много других людей, - грустно заметил он.
Конни рассмеялась.
Они подошли к усадебным воротам.
Меллорс открыл их, впустил Конни.
- Дальше я не пойду, - сказал он.
- Хорошо!
- Она протянула руку, наверное, попрощаться.
Но он взял ее за обе руки.
- Прийти ли мне еще? - неуверенно спросила она.
- Конечно! Конечно!
И Конни направилась через парк к дому.
Он отошел за ворота и долго смотрел ей вслед. Серые сумерки на горизонте сгущались подле дома, и в этой мгле все больше растворялась Конни.
Она пробудила в нем едва ли не досаду: он, казалось бы, совсем отгородился от жизни, а Конни снова вовлекает его в мир.
Дорого придется ему заплатить - свободой, горькой свободой отчаявшегося человека. И нужно-то ему лишь одно: оставаться в покое.
Он повернулся и пошел темным лесом.
Кругом спокойно, безлюдно, на небе уже властвует луна.
И все-таки чуткое ухо улавливало ночные звуки: далеко-далеко на шахте чухают маленькие составы с вагонетками, шуршат по дороге машины.
Не спеша влез он на плешивый пригорок.
Оттуда видна долина: рядами бежали огоньки на "Отвальной", чуть поменьше - на "Тивершолльской". Кучка желтых огней - в самой деревне. Повсюду рассыпались огни по долине. Совсем издалека прилетали слабые розоватые сполохи сталеплавильных печей. Значит, в эти минуты по желобу устремляется огненно-белая струя металла.
"Отвальная" светит резкими, недобрыми электрическими огнями.
В них - средоточие зла, хотя словами это не объяснить.
В них - напряженная и суетливая рабочая ночь.
Вот в подъемники на "Отвальной" загрузилась очередная партия углекопов - шахта работает в три смены.
Он снова нырнул во мрак леса: там уединение и покой.
Нет, нет ему покоя, он просто пытается себя обмануть.
Уединение его нарушается шумом шахт и заводов, злые огни вот-вот прорежут тьму, выставят его на посмешище.
Нет, нигде не сыскать человеку покоя, нигде не спрятаться от суеты.
Жизнь не терпит отшельников.
А теперь, сблизившись с этой женщиной, он вовлек себя в новую круговерть мучений и губительства.
Он знал по опыту, к чему это приводит.
И виновата не женщина, не любовь, даже не влечение плоти.
Виновата жизнь, что вокруг: злобные электрические огни, адский шум и лязг машин.
В царстве жадных механизмов и механической жадности, там, где слепит свет, льется раскаленный металл, оглушает шум улиц, и живет страшное чудовище, виновное во всех бедах, изничтожающее всех и вся, кто смеет не подчиниться.
Скоро изничтожится и этот лес, и не взойдут больше по весне колокольчики.
Все хрупкие, нежные создания природы обратятся в пепел под огненной струей металла.
С какой нежностью вдруг вспомнилась ему женщина!
Бедняжка. До чего ж обделена она вниманием, а ведь красива, хоть и сама этого не понимает.
И уж конечно, не место такой красоте в окружении бесчувственных людей; бедняжка, душа у нее хрупка, как лесной гиацинт, не в пример нынешним женщинам: у тех души бесчувственные, точно из резины или металла.
И современный мир погубит ее, непременно погубит, как и все, что по природе своей нежно.
Да, нежно!
В душе этой женщины жила нежность, сродни той, что открывается в распустившемся гиацинте; нежность, неведомая теперешним пластмассовым женщинам-куклам.
И вот ему выпало ненадолго согреть эту душу теплом своего сердца.
Ненадолго, ибо скоро ненасытный бездушный мир машин и мошны сожрет и их обоих.
Он пошел домой, ружье за спиной да собака - вот и все его спутники. В доме темно. Он зажег свет, затопил камин, собрал ужин, хлеб, сыр, молодой лук да пиво.
Он любил посидеть один, в тишине.
В комнатке чистота и порядок, только уюта недостает.